Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

вдоль тела, и она заметила, как дрожат его пальцы. Ледяной Кронпринц, гроза врагов и хозяин северных ветров, стоял перед ней как нашкодивший мальчишка, не смея ступить на её землю без разрешения.

Между ними было не больше десяти шагов. Десять шагов замёрзшей, усыпанной хрустальной крошкой дорожки. Но эти десять шагов казались пропастью, через которую нужно было перекинуть мост. Мост из слов. Или из молчания. Или из одного только взгляда.

Скарлетт смотрела на него, и в груди её, там, где только что ворочалась тяжёлая, болезненная пустота, вдруг начало зарождаться что-то новое. Что-то тёплое и трепетное, похожее на те первые, робкие алые пятна, что пробивались сквозь лёд в её саду. Он пришёл. Несмотря ни на что. Несмотря на её жестокую игру, на её ядовитые слова, на то, как она специально мучила его на глазах у всего двора. Он пришёл. И стоял на пороге, не смея войти, боясь разрушить то, что между ними зародилось.

Кристалл в её руке, казалось, потеплел. Или это её ладонь, сжимающая его, вдруг перестала чувствовать холод.

Она медленно, очень медленно, повернулась к нему всем корпусом. Её алые волосы, рассыпанные по плечам, колыхнулись в лунном свете, и на них, как на живых лепестках, заискрились мириады ледяных пылинок. Она смотрела на него, и в её глазах, карминовых, как спелая вишня, не было ни прежнего льда, ни ядовитой насмешки. Было только смятение. И что-то ещё. Что-то, чему она пока боялась дать имя.

Она не позвала его. Не сделала ни шага навстречу. Она просто стояла и смотрела. И этого оказалось достаточно.

Он сделал первый шаг. Осторожный, будто ступая на тонкий лёд. Потом второй. Третий. Медленно, не сводя с неё глаз, он приближался, и с каждым его шагом расстояние между ними сокращалось, а напряжение в груди Скарлетт, наоборот, начинало отпускать, сменяясь странным, почти забытым чувством покоя.

Рэйдо двигался медленно, будто шёл по тонкому, только что замерзшему льду, который мог проломиться в любой момент под тяжестью его шагов. Каждое движение было осторожным, почти робким — невероятный контраст с той бурей, что всего несколько часов назад ворвалась в этот сад и заморозила всё живое. Тогда он был стихией, не знающей пощады. Сейчас — человеком, боящимся спугнуть хрупкое, только зарождающееся чудо.

Он остановился в двух шагах от неё. Ближе не решился. Лунный свет падал на них сверху, выхватывая из темноты две фигуры — алую и серебристую, — застывшие друг напротив друга посреди хрустального великолепия мёртвого сада. Тишина висела между ними такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Ни один из них не произносил ни слова. Они просто смотрели. Смотрели так, будто видели друг друга впервые — не врагов, не союзников, не принца и принцессу, а просто двух людей, уставших от масок и одиночества.

Первым не выдержал он.

Рэйдо медленно, очень медленно поднял руку. Его пальцы, ещё недавно сжимавшиеся в кулаки от ярости, сейчас дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Он протянул руку к её лицу, но не коснулся. Остановился в миллиметре, давая ей выбор — принять это прикосновение или отстраниться. Его ладонь замерла у её щеки, и Скарлетт чувствовала исходящий от неё холод, но этот холод больше не пугал. Он был частью его. Таким же родным, как для неё — жар её собственных роз.

Она не отстранилась. Даже наоборот — чуть заметно, почти неуловимо, склонила голову, подставляя щёку под его ладонь. Это движение было таким робким, таким беззащитным, что у него перехватило дыхание. Его пальцы наконец коснулись её кожи — осторожно, бережно, будто он прикасался к самому дорогому, что у него когда-либо было. Лёд его ладони встретился с жаром её щеки, и ни одно из этих начал не подавило другое. Они просто существовали вместе, создавая странное, ни с чем не сравнимое равновесие.

Он закрыл глаза на секунду, и Скарлетт увидела, как дрогнули его ресницы, как напряглись скулы. Он будто пробовал это прикосновение на вкус, запоминал его, впитывал в себя, чтобы никогда не забыть. Когда он снова открыл глаза, в них не осталось ничего, кроме усталости и той самой, пугающей своей обнажённостью, искренности.

— Я не знаю, — начал он, и голос его был тихим, хриплым, лишённым привычной ледяной уверенности. Он звучал так, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом, будто он разучился говорить правду и теперь учился заново. — Я не знаю, что ты скрываешь.

Его ладонь всё ещё лежала на её щеке, большой палец медленно, почти незаметно поглаживал скулу, и это прикосновение было таким интимным, таким невероятно личным, что у Скарлетт перехватило дыхание.

— Я не знаю, откуда в тебе эта мудрость, — продолжал он, и взгляд его скользил по её лицу, изучая каждую черту, каждую тень, каждую эмоцию, что отражалась в её глазах. — Эта мудрость старой души, которая не бывает у шестнадцатилетних девушек, даже если они принцессы. Я не знаю, откуда в твоих глазах эта грусть. Эта глубокая, вселенская печаль, которая появляется только у тех, кто пережил слишком много потерь. Слишком много предательств. Слишком много смертей.

Он замолчал на мгновение, и его пальцы чуть сильнее прижались к её щеке, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в лунном свете, как сон.

— Я не знаю, почему ты изменилась. Почему та жестокая, капризная девочка, которую я знал, вдруг исчезла, а на её месте появилась ты. Женщина, которая видит насквозь мои стратегии. Которая понимает мои мысли раньше, чем я успеваю их договорить. Которая… которая смотрит на меня так, будто знает меня тысячу лет. И будто я перед ней в чём-то виноват.

Скарлетт вздрогнула. Последние слова попали в самую цель, в самое больное место. Он чувствовал эту вину. Не зная причины, не понимая источника, он чувствовал её каждой клеткой своего ледяного тела. И это было самым невероятным, самым невозможным из всего, что случилось между ними.

— Я пытался анализировать, — усмехнулся он горько, и в этой усмешке не было ничего от прежнего высокомерия. Только усталость и самоирония. — Я же мастер анализа. Я пытался разложить тебя на составляющие, найти логическое объяснение, встроить в свою систему координат. И каждый раз терпел поражение. Ты не вписываешься ни в одну из моих схем. Ты — исключение из всех правил. Ты — задача, у которой нет решения.

Он убрал руку от её лица и сделал маленький шаг назад, будто давая