Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

руки, опущенные вдоль тела, всё ещё дрожали от только что выплеснутой, огромной, неконтролируемой силы. Он смотрел на дело рук своих — на мёртвый, хрустальный сад — и в его глазах, в этом синем, ледяном пламени, начало проступать что-то ещё. Не ярость. Не гнев. Ужас. Ужас от того, что он только что натворил. И бессильная, горькая обида на неё — за то, что довела его до этого.

Они стояли друг напротив друга, разделённые несколькими шагами замёрзшей дорожки, и между ними, в морозном, колючем воздухе, висела такая плотная, тяжёлая тишина, что, казалось, её можно было резать ножом. Иней продолжал медленно оседать на плечи Скарлетт, на её распущенные волосы, на длинные ресницы, превращая и её саму в часть этого ледяного натюрморта. Но она не двигалась. Не отводила взгляда. Ждала.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, извиниться, возможно, обвинить, возможно, просто выдохнуть её имя, — но в горле застрял ком, и слова умерли, не родившись. Остался только взгляд. Безумный, полный боли и непонимания. И её фигура посреди разрушенного им рая — живая, алая, нерушимая.

— Ты играешь с огнём, Скарлетт.

Его голос был неузнаваем. Не тот ровный, холодный тон, которым он отдавал приказы на Совете. Не та тихая, почти интимная хрипотца, с которой он дарил ей кристалл на балконе. Это был голос человека, сорвавшегося в пропасть и на лету цепляющегося за острые края скал. Низкий, сдавленный, полный такого нечеловеческого напряжения, что каждое слово, казалось, оставляло кровавые ссадины на его губах.

Он не рычал. Ледяной Кронпринц, мастер абсолютного контроля, не позволял себе рычать. Но каждое его слово падало между ними тяжёлым, неотвратимым ударом глыбы льда, сброшенной с вершины тысячелетнего айсберга.

— Ты играешь с огнём, — повторил он, и в голосе его, наконец, дрогнуло что-то живое, невыносимо человеческое. — Ты думаешь, это игра? Думаешь, я буду стоять и смотреть, как ты… как ты позволяешь ему…

Он не закончил. Язык отказывался произносить то, что жгло изнутри. Образ её руки в ладони другого, её смеха, обращённого к другому, её взгляда, полного притворного восхищения, — всё это встало перед его внутренним взором, и он зажмурился на секунду, будто от физической боли.

Скарлетт стояла посреди своего мёртвого, хрустального сада, и ледяная корка под её тонкими подошвами тихо потрескивала, когда она делала медленный, плавный шаг в сторону ближайшего куста. Её алые волосы, единственное живое пламя в этом застывшем мире, тяжело скользнули по плечу, когда она наклонила голову, разглядывая замёрзший бутон. Бархатистый, нежный лепесток, ещё час назад дышавший теплом и жизнью, теперь был заключён в прозрачный, звенящий саркофаг. Она коснулась его кончиком пальца, и тонкий, жалобный звон разнёсся в тишине.

— Красиво, — произнесла она, и голос её был ровным, почти задумчивым. — Ты превратил мой сад в ювелирную лавку. Наверное, теперь каждый шип будет стоить состояние.

Она подняла на него глаза, и на её губах, ярких, как капли крови на снегу, медленно расцвела улыбка. Не торжествующая, не злая. Ядовитая. Опасная. Улыбка женщины, которая знает, какое оружие сейчас обнажит.

Она повернулась к нему всем корпусом, и её платье, вишнёво-алое, единственное пятно цвета в этом бело-голубом безмолвии, глухо шелестнуло по ледяной крошке.

— А ты что, — произнесла она, и голос её был тих, почти ласков, и от этой ласковости кровь стыла в жилах быстрее, чем от его инея, — ревнуешь, о холодный принц?

Она сказала это. Произнесла вслух то слово, которое оба они гнали от себя, как чуму, прятали за дипломатическими формулировками, маскировали под стратегический интерес и политический расчёт. Она содрала с него последнюю маску одним движением своих алых глаз и этой убийственной, насмешливой улыбкой.

Это была последняя капля.

Весь лёд, что сковывал его годами, — лёд долга, лёд воспитания, лёд страха показаться слабым, — треснул в одно мгновение. Не выдержал. Рассыпался в мельчайшую, искрящуюся пыль, невесомую и безвредную, как утренняя роса. И из-под этих обломков, из самой глубины его замороженного, почти мёртвого сердца, вырвалось то, что он так долго в себе хоронил. Не гнев. Не ярость. А чистая, первобытная, всепоглощающая страсть, которую он, мастер анализа и стратегии, даже не сумел бы назвать правильным словом.

Он не пошёл к ней. Он преодолел расстояние одним движением, одним прыжком хищника, наконец сбросившего цепь. Два шага, слившиеся в одно стремительное, неудержимое падение.

Его руки не обняли её — они вцепились в её плечи, впились в тонкую ткань платья, в нежную кожу под ней, с силой, от которой должны были остаться синяки. Он прижал её к себе — не нежно, не бережно, а так, будто хотел вдавить её в собственную грудь, сделать частью себя, спрятать от всего мира, от этих проклятых послов с их восторженными взглядами, от её собственной, убийственной игры.

И он поцеловал её.

Это не был поцелуй в лесу. Тот, у старого дуба, был битвой, столкновением двух стихий, вопросом без ответа. В нём было непонимание, гнев, отчаянная попытка удержать ускользающий миг. Этот поцелуй был другим.

В нём не осталось ни капли льда.

Его губы, обычно прохладные, как утренний иней, сейчас горели. Горели так, будто к ним прикоснулись раскалённым металлом. В них не было ни нежности, ни просьбы, ни сомнения. Было только чистое, неистовое, безоговорочное заявление: «Ты моя. Только моя. И я не позволю тебе играть в эти игры, даже если это убьёт меня».

Это был поцелуй-извержение. Вся сдержанность, все годы ледяного самоконтроля, вся невысказанная боль одиночества — всё это выплеснулось наружу в этом одном, бесконечном мгновении. Он целовал её так, будто это был их первый и последний раз. Будто завтра мир рухнет, и останется только этот миг, только её губы, только её дыхание, смешанное с его.

Скарлетт, застигнутая врасплох этой лавиной, попыталась сопротивляться. Её руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, восстановить разорванную дистанцию. Её разум, привыкший всё контролировать, всё просчитывать, всё анализировать, отчаянно сигнализировал: «Опасность. Ловушка. Ты теряешь контроль». Но тело уже не слушалось.

Её пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть его, вдруг ослабли, разжались и медленно, будто против воли, поползли вверх по ткани его мундира. Они вцепились в отвороты, сжали их с той же отчаянной силой, с какой он сжимал её плечи. Её собственное тело предало её, ответило на его призыв той же яростью, той же жаждой, тем же древним, всесокрушающим чувством, которое она так долго пыталась задушить в себе