Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

поверхности, как масляная плёнка на воде, не проникая вглубь. В глубине же, в этих алых, невозмутимых омутах, отражалась лишь одна фигура. Та, что стояла у колонны, превращая воздух вокруг себя в ледяную пустыню.

Оркестр заиграл новый, медленный танец. Скарлетт уже открыла рот, чтобы принять приглашение посла в третий раз, когда воздух в зале резко, ощутимо похолодел. Несколько свечей в ближайшем канделябре дрогнули и погасли. Иней на капители колонны превратился в тонкую, звенящую корку.

Рэйдо не произнёс ни слова. Он даже не сдвинулся с места. Он просто смотрел. И этот взгляд, тяжёлый, как вся мощь северных ледников, упёрся в спину посла Аурелии, заставив того запнуться на полуслове и растерянно оглянуться.

— Что-то… похолодало, — пробормотал он, ёжась под тонким шёлком камзола.

Скарлетт улыбнулась, мягко освобождая свою руку.

— Бывает, — ответила она, и в её голосе послышалась странная, почти ласковая нотка, обращённая вовсе не к нему. — Воздух этой ночью капризен.

Она отошла от посла, оставляя его в состоянии лёгкого недоумения, и, не глядя в сторону колонны, направилась к выходу из зала. Её платье шуршало, волосы струились по спине, и на губах играла та самая, медленная, торжествующая улыбка. Игра удалась. Струна натянута до предела. Лёд дал трещину. Теперь оставалось только ждать — чем обернётся эта буря, которую она сама же и разбудила.

Ночной розовый сад Скарлетт всегда был её тайным убежищем, местом, где алые лепестки, её собственная магия, воплощённая в плоть и кровь растений, цвели даже в самое холодное время года. Здесь, среди кустов, усеянных тяжёлыми, бархатистыми бутонами, она чувствовала себя не принцессой, не тираном, не стратегом, а просто частью этой живой, дышащей красоты. Сад жил своей тихой, но бурной жизнью: розы тянулись к бледной луне, шипы блестели от выпавшей росы, а воздух был густ и сладок, как перебродивший мёд. Сотни маленьких масляных фонариков, развешанных на кованых ажурных столбах, разливали по дорожкам тёплый, дрожащий свет, делая этот уголок дворца островком уюта и покоя.

Но покой этот был иллюзией.

Скарлетт вышла в сад сразу после того, как оставила посла Аурелии в зале. Ей нужно было перевести дух, сбросить с себя липкую, приторную маску кокетки, которая так и не стала ей родной. Она чувствовала странную опустошённость, горечь во рту, словно вместо сладкого вина она напилась полынной настойки. Игра удалась. Она видела его реакцию. Видела, как иней покрыл мрамор колонны, как побелели его пальцы, как погасли свечи от одного лишь его ледяного взгляда. Но триумфа не было. Была только гулкая, звенящая пустота внутри.

Она медленно шла по усыпанной мелким гравием дорожке, касаясь пальцами влажных лепестков, вдыхая их терпкий, живой аромат. Её пышное, алое платье, такой вызывающий наряд в сиянии бального зала, здесь, среди живых роз, казалось почти родным, вплеталось в буйство красок и теней. Она остановилась у центрального куста, где цвели её любимые, самые тёмные, почти чёрные розы с кровавой сердцевиной, и закрыла глаза.

Тишина. Только стрекот цикад и далёкий, приглушённый расстоянием гул дворца.

А потом тишина взорвалась.

Это не было постепенным похолоданием, тем лёгким, предупреждающим ознобом, что пробежал по залу. Это было падение в ледяную пропасть. Резкое, ошеломляющее, всепоглощающее. Воздух, ещё секунду назад тёплый и сладкий, вдруг стал колючим, сухим и злым, как дыхание самой северной зимы. Фонарики на столбах замигали, их огоньки съёжились, испуганно прижались к фитилям, едва не гаснув.

Скарлетт открыла глаза и обернулась.

Он стоял у входа в сад, в арке из дикого камня, увитой плющом, и его фигура, чёрная на фоне тёплого света из дворца, казалась вырезанной из самой ночи. Плащ его, обычно аккуратно уложенный на плечах, развевался, хотя ветра не было. Волосы, безупречные серебристые пряди, что днём лежали волосок к волоску, теперь были в беспорядке, будто он провёл по ним рукой в ярости — раз, другой, третий. Иней искрился на его ресницах, на бровях, на острых скулах.

Но самое страшное были его глаза. Они не были сиреневыми, как в моменты спокойствия, не были ледяными, как во время дипломатических дуэлей. Они горели. Холодным, синим, неземным пламенем, которое не греет, а испепеляет. В них не осталось ничего от безупречного, рационального стратега. Там была только буря.

Он не сказал ни слова.

Он просто поднял руку. Медленно, плавно, будто дирижируя невидимым оркестром. Его пальцы, длинные и бледные, описали в воздухе короткую, резкую дугу.

И мир вокруг превратился в хрусталь.

Это не было магией в привычном понимании — не было вспышек, разрядов, грохота. Это была тихая, абсолютная, неумолимая волна. Она прокатилась от его ног во все стороны, бесшумная и стремительная, как дыхание самой смерти. И там, где проходила эта волна, жизнь замирала, схваченная вечным холодом.

Первой умерла трава. Зелёная, сочная, ещё влажная от вечерней росы, она вскипела миллионами ледяных игл, превратившись в хрустящее, колкое стекло под ногами. Потом пришла очередь листвы на кустах — каждый лист, каждый зубец, каждая прожилка оказалась заключена в тончайшую, прозрачную оболочку льда, ломавшую лунный свет на тысячи радужных осколков.

А затем волна добралась до роз.

Скарлетт замерла, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как её сад, её живая крепость, её единственное настоящее убежище, умирает на глазах. Розы, её розы, её дети, её отражение, — они не успевали даже поникнуть. Ледяная корка вставала на них мгновенно, плотно облегая каждый нежный, бархатистый лепесток, каждый острый шип, каждую тонкую тычинку в сердцевине. Бутоны, раскрытые в полную силу, стали похожи на изысканные, ювелирные украшения, застывшие в своей последней, прекрасной секунде. Нераскрывшиеся — на капли крови, вмороженные в полярный лёд.

Секунда — и сад перестал существовать.

Там, где только что бушевала алая, живая плоть, теперь простиралось безмолвное, хрустальное королевство смерти. Луна отражалась в тысячах ледяных граней, и сад сиял холодным, призрачным светом, будто усыпанный бриллиантовой крошкой. Это было зрелище одновременно ужасающее и прекрасное, такое же противоречивое, как сам создатель этой ледяной пустыни.

В центре этого застывшего великолепия, посреди дорожки, усыпанной теперь не гравием, а ледяными осколками бывшей травы, стояла Скарлетт. Её алые волосы, единственное, что ещё сохраняло цвет и жизнь в этом бело-голубом безмолвии, рвануло порывом ледяного ветра, и они взметнулись за её спиной, как огненный стяг на поле битвы. Она смотрела на Рэйдо, и в её глазах, огромных и тёмных в провалах маски, не было страха.

Был только вызов. И странное, болезненное восхищение.

Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а