Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

Рэйдо не двинулся с места. Он слушал, как её шаги затихают, поглощаемые бездонной тишиной библиотеки. Только когда последний звук исчез, он медленно выдохнул — долгий, неровный выдох, которого сам не замечал. Его пальцы непроизвольно сжали край дубовой полки, суставы побелели.

«Заточить свои осколки…» — прошептал он в тишину, и его собственный голос прозвучал чужим, приглушённым отзвуком её слов.

Он долго стоял так, опираясь о стеллаж, глядя в темноту, куда она ушла. Весь его мир, чёткий и упорядоченный, дал крен. Он пришёл сюда, чтобы поймать её в ловушку слов, чтобы разгадать загадку. А вместо этого сам оказался пойман, не логикой, а чем-то гораздо более древним и неконтролируемым. Она не просто играла в игры. Она жила в состоянии постоянной войны — с миром, с собой, с каким-то невидимым, чудовищным давлением, которое он только сейчас начал по-настоящему ощущать.

Оттолкнувшись от полки, он наконец пошёл в противоположном направлении. Его шаги по ковру были бесшумны, но мысли гремели сокрушительным громом. Он больше не сомневался, что у неё есть свой план. Свой, независимый, глубоко личный и, без сомнения, смертельно опасный. Эта мысль должна была бы вызывать раздражение, желание контролировать, подчинить её ход своей воле. Но вместо этого он чувствовал странное, почти головокружительное возбуждение. Как перед битвой с равным противником. Как перед разгадкой тайны, которая стоит любых рисков.

Он вышел из библиотеки в пустой, тёмный коридор дворца. Факелы в железных скобах уже потухли, оставив лишь слабый свет ночных светильников. И здесь, в этой мраморной пустоте, его настигло последнее видение. Она стояла у высокого арочного окна в дальнем конце галереи, её силуэт вырисовывался на фоне ночного неба, усыпанного звёздами. Она уже не смотрела на книги. Она смотрела во тьму за окном, и её поза была такой же одинокой и незыблемой, как у самой древней статуи в этом дворце.

Он видел её спину, прямую и гордую, видел, как холодный лунный свет серебрил контуры её плеч. И в этот миг он понял с абсолютной, ледяной ясностью: что бы она ни замышляла, какую бы опасную игру ни вела, он уже не сможет просто наблюдать со стороны. Он был втянут. Не договором, не политикой, а этой самой её сутью — этой силой, выкованной из боли, этой мудростью, купленной ценою, которую он боялся даже представить.

Он медленно отвернулся и пошёл своей дорогой, оставляя её одной в ночи. Но теперь между ними, сквозь стены и расстояния, тянулась уже не нить подозрения, а что-то иное. Нить понимания. Нить неизбежности. Игра изменилась. Теперь они были не просто игроками за одной доской. Они были двумя полюсами одной бури, и столкновение было лишь вопросом времени.

Глава 16

Бальный зал, преображённый в честь семнадцатилетия Скарлетт Эврин, походил на гигантскую шкатулку, вывернутую наизнанку, чтобы явить миру все свои сокровища разом. Всюду сверкало и переливалось: хрустальные подвески люстр отбрасывали на стены миллионы радужных зайчиков, золотое шитьё на бархатных портьерах мерцало при каждом дуновении, а сотни свечей в канделябрах отражались в полированном мраморе пола, словно звёзды, упавшие с неба и пойманные в каменную ловушку. Воздух был густым, почти осязаемым коктейлем из ароматов дорогих духов, увядающих цветов, воска и возбуждённого человеческого дыхания. Повсюду мелькали маски — птичьи морды, звериные рыла, усмехающиеся и плачущие театральные лики, покрытые блёстками и перьями. Но под этой пестрой, шумной личиной карнавала текла обычная, знакомая до тошноты придворная жизнь: расчёт, флирт, интрига, оценка.

В самом центре этого сверкающего водоворота, подобно двум тёмным и светлым ядрам, вращавшимся вокруг друг друга, двигались Скарлетт и Рэйдо. Танец был предписанным церемониалом, плавным и размеренным, но в их исполнении он приобрёл странную, гипнотизирующую гравитацию. Её платье, глубокого оттенка запёкшейся вишни, казалось чёрным в тени и вспыхивало кровавым отблеском при повороте. Маска, скрывавшая верхнюю часть её лица, была сплетена из чёрных страусиных перьев и усеяна мелкими алыми стразами, которые мерцали, как капли свежей крови на вороньем крыле. Его маска была простой и бесстрастной — тонкая пластина матового серебра, точно повторявшая жёсткие линии его скул и бровей, оставляющая на виду лишь губы и подбородок, а глаза скрывавшая в тёмных прорезях.

Они говорили о пустом — о погоде, о музыке, о предстоящем заседании Совета. Но их голоса были тише, чем того требовал шум зала, создавая вокруг них незримый кокон уединения. Его рука в белой перчатке лежала на её талии, и пальцы её были чуть более вдавлены в ткань платья, чуть твёрже, чем диктовал учтивый танец. Её пальчики, покоящиеся на его плече, едва заметно дрожали — не от страха, а от того внутреннего напряжения, что копилось между ними, как электричество перед грозой. В какой-то момент он наклонился чуть ближе, чтобы перекрыть звук оркестра, и его губы почти коснулись её уха, скрытого огненным водопадом волос. Шёпот был краток, но от него по её спине пробежали мурашки.

А в трёх шагах от них, окружённая кольцом восхищённых поклонников, сияла Тиара. Её образ был выверен до совершенства: платье цвета первого снега, усыпанное жемчугом и серебряными нитями, и маска из белоснежных лебединых перьев и крошечных хрусталиков, создававшая впечатление неземного, невинного ангела, случайно залетевшего на грешную землю. Она смеялась звонко и искренне, её глаза за маской, цвета весенней незабудки, сияли всеобщей любовью и простодушием. Она ловила на себе восторженные взгляды, принимала комплименты, кивала головкой, и казалось, вся её сущность растворялась в этом лучезарном представлении.

Но это был лишь фасад.

Её взгляд, такой мягкий и расплывчатый для окружающих, время от времени, будто щель в броне, становился острым и холодным, как отточенный стилет. И этот взгляд неизменно находил их — Скарлетт и Рэйдо, вращающихся в своём частном, напряжённом микрокосме. Она видела, как его пальцы впиваются в ткань её платья. Видела, как её ресницы, покрытые сурьмой, вздрагивают, когда он наклоняется. Видела, как их головы сближаются для короткого, приватного разговора, который не предназначался для ушей двора. И с каждым таким наблюдением что-то внутри Тиары медленно, но верно замораживалось. Её улыбка не гасла — нет, она стала лишь шире, ещё лучезарнее, — но в глубине глаз, за щелью в перьях, копился лёд. Лёд тревоги, смешанной с яростью.

Когда музыка смолкла, и пара замерла в окончательной позе, Тиара сделала свой ход. Легким, извиняющимся движением она коснулась руки своего кавалера, что-то шепнула ему на ухо с