Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

сестра, конечно. Я просто… беспокоюсь о тебе. Ты стала такой… другой в последнее время. И он… он тоже смотрит как-то иначе. — Она вздохнула, делая вид, что смущена собственной прямотой. — Ладно, я не буду тебе мешать. Просто… будь осторожна, хорошо? Не все подарки несут в себе добро. Особенно от тех, кого мы плохо знаем.

С этими словами, оставив в воздухе тяжёлый, отравленный шлейф своих «предостережений», Тиара мягко повернулась и скользнула обратно в сияющий зал, в свой мир светлых улыбок и всеобщего обожания.

Скарлетт осталась одна. Но тишина теперь была иной. Она была заражена. Слова сестры, как липкая паутина, облепили хрупкий росток надежды внутри неё. «Странный намёк». «Будь осторожна». Она посмотрела на свой кулак, в котором лежал кристалл — символ прозрения и принятия. А теперь ещё и яблоко раздора, семя сомнения, мастерски подброшенное самой, казалось бы, любящей сестрой. Противоречивые чувства боролись в ней. Тепло от доверия Рэйдо и ледяной ветерок предостережения Тиары.

Она подняла голову и посмотрела на звёзды, холодные и далёкие. Бал продолжался, музыка лилась рекой, но здесь, на балконе, было тихо. Тиара удалилась в тень, унося с собой планы новой, более жёсткой игры. А Скарлетт стояла на распутье между местью, которая больше не манила, и надеждой, которая теперь была отравлена. Кристалл в её руке всё так же излучал свой ровный, вечный холод, но вопрос теперь звучал иначе: был ли это свет в конце туннеля или бледное свечение болотных огоньков, заманивающих в трясину?

Глава 17

Посол солнечного королевства Аурелии прибыл во дворец Эврин с помпой, достойной императора, хотя его владения были лишь цветущим, но не самым могущественным государством на южных границах. Однако в эту ночь никто не обращал внимания на политический вес Аурелии — все взгляды были прикованы к принцессе Скарлетт, явившейся на приём в таком обличье, что даже старые, ко всему привыкшие придворные забыли, как закрывать рты.

Платье её было подобно вызову, брошенному самой ночи. Ткань, сотканная из тончайшего шёлка, окрашенного в цвет запёкшейся вишнёвой крови, облегала её фигуру с рискованной, почти неприличной смелостью. Глубокое декольте, обрамлённое чёрным кружевом, напоминающим паутину, открывало взгляду белизну её фарфоровой кожи и тонкую изящную шею, на которой не было никаких украшений — только этот опасный контраст алости и наготы. Юбка, тяжёлая и пышная, шуршала при каждом шаге, как пламя, пожирающее сухие листья. Рукава, спущенные с плеч, открывали точеные руки, на левом запястье которых вился тонкий золотой обруч, единственная драгоценность, больше похожая на кандалы, чем на украшение. Алые волосы, не убранные в сложную причёску, как того требовал этикет, а распущенные и завитые в тяжёлые, упругие локоны, спадали по обнажённым плечам и спине огненным, непокорным водопадом. Она была не принцессой. Она была самой стихией пожара, сошедшей с картин старых мастеров и воплотившейся в плоть.

Она вошла в зал, и шум разговоров стих на мгновение, чтобы тут же взорваться приглушённым, взволнованным гулом. Скарлетт принимала эти взгляды как должное, с холодной, отстранённой улыбкой на ярко-алых, словно обрызганных соком спелых ягод, губах. Но внутри неё всё пело одной, мрачной и торжествующей нотой: началось.

Сегодня она была охотницей. А цель её охоты стоял у дальней колонны, облачённый в безупречный серебристо-серый мундир, с бокалом неразбавленного ледяного сока в побелевших пальцах.

Посол Аурелии, молодой, белокурый и синеглазый, с открытым, немного простоватым лицом и лёгким, непринуждённым смехом, был идеальным инструментом. Он смотрел на Скарлетт с восторгом, почти благоговением, и не замечал, что эта женщина, ослепительная и опасная, использует его как живую куклу в своём жестоком спектакле.

Она позволила ему подойти первым. Позволила галантно поцеловать свою руку, чуть задержав его губы на тыльной стороне ладони дольше приличествующего. И сама, в ответ на его комплименты о своём платье, улыбнулась — той редкой, медленной улыбкой, которую обычно приберегала для моментов триумфа.

— Вы находите это платье смелым, посол? — спросила она, склоняя голову к плечу, и один тяжёлый локон упал, скользнув по обнажённой ключице. — Или, быть может, безрассудным?

— Я нахожу его… совершенным, Ваше Высочество, — выдохнул посол, и краска залила его щёки.

Она рассмеялась — звонко, открыто, совсем не так, как смеялась на официальных приёмах обычно, сдержанно и холодно. Этот смех разлетелся по залу, как стая золотых бабочек, и привлёк внимание всех, кто его слышал.

В том числе и его.

Рэйдо Хатори стоял у дальней колонны, опираясь на неё плечом с обманчиво-расслабленной грацией хищника, замершего перед прыжком. Его лицо было безупречной маской. Ни один мускул не дрогнул, ни одна тень не скользнула по точеным скулам. Он смотрел на Скарлетт и её аурелийского кавалера с тем же бесстрастным, холодным вниманием, с каким изучал карты на военных советах. Но тот, кто знал его, тот, кто видел его в моменты истинного, неконтролируемого напряжения, заметил бы.

Его пальцы на ножке хрустального бокала побелели. Не просто сжались — побелели, будто он пытался раздавить прозрачный сосуд одной лишь силой своей воли. Костяшки выступили белыми пиками, кожа натянулась до прозрачности. А вокруг него, в воздухе, насыщенном теплом сотен свечей и дыханий, начала зарождаться странная, противоестественная прохлада. Едва заметная, почти иллюзорная, но она была. Тончайшая изморозь, похожая на пыльцу инея, осела на мраморной капители колонны у его плеча. Крошечные ледяные кристаллы, рождённые не холодом зимы, а холодом гнева.

Скарлетт видела это. Каждую секунду своего представления, краем глаза, периферией чувств, она ловила эту картину: неподвижная статуя у колонны, бледные пальцы на бокале, призрачная дымка инея в воздухе. И это зрелище наполняло её странной, ядовитой радостью. Значит, не всё потеряно. Значит, его ледяная маска даёт трещины. Значит, он чувствует. Ревнует. Страдает.

Она танцевала с послом Аурелии первый танец, и её рука покоилась на его плече с доверительной лёгкостью. Второй танец, и она позволила ему кружить себя быстрее, чем позволяли правила приличия, и её алые локоны взметнулись огненным шлейфом, оставляя в воздухе призрачный аромат роз. Она смеялась его шуткам — не очень остроумным, но сказанным с такой искренней, мальчишеской надеждой понравиться, что даже у каменных статуй в нишах, казалось, теплели лица.

После второго танца она позволила ему удержать её руку чуть дольше, благодаря за чудесный вечер, и взгляд её, обращённый к нему, был полон того самого, специально разбавленного восхищения, что так пьянит мужчин. Посол, ослеплённый, не замечал, что это восхищение не касается её глаз. Оно плавало на