Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

Её ложь, её притворство, её игра в кокетку с послом — всё это рассыпалось в прах, не выдержав столкновения с этой обнажённой, беззащитной искренностью. Она больше не могла притворяться, что он для неё лишь пешка в большой игре. Не могла делать вид, что его поцелуй ей безразличен. Не могла ненавидеть его так, как должна была.

Она ответила ему. С той же силой, с той же отчаянной, неконтролируемой страстью. Её губы, раскрытые его напором, отвечали ему на одном, понятном только им двоим языке. Языке боли, одиночества и внезапно вспыхнувшей, всепоглощающей близости.

Ледяной сад вокруг них сиял тысячами хрустальных граней, отражая луну и звёзды. Но ни он, ни она не видели этой холодной красоты. Они были заперты в собственном, крошечном, обжигающем вселенной, где не существовало ни титулов, ни планов мести, ни послов Аурелии, ни будущих предательств. Где были только двое людей, уставших быть сильными каждую секунду, наконец позволивших себе упасть.

Он оторвался от её губ так же внезапно, как и напал. Его дыхание было сбитым, прерывистым, грудь тяжело вздымалась. Лоб его касался её лба, глаза, широко раскрытые, смотрели в самую глубину её зрачков. В них, в этих глазах, всё ещё бушевало синее пламя, но теперь в нём проступало нечто иное. Не ярость. Не гнев. Изумление. И страх. Не перед ней. Перед самим собой. Перед глубиной собственных чувств, которую он только что обнаружил.

— Скарлетт… — выдохнул он. Только её имя. Без титула, без формальности. Просто слово, в которое он вложил всё: и свой гнев, и свою страсть, и своё полное, безоговорочное поражение.

Она молчала. Её грудь тоже вздымалась часто и неровно, алые волосы рассыпались по плечам и спине диким, непокорным пламенем, в котором запутались миллионы ледяных искр. Она смотрела на него, и в её глазах, карминовых, как спелая вишня, не осталось ни следа от привычной ледяной маски принцессы. Только смятение. Только благодарность. И что-то ещё, чему она пока не смела дать имя.

Её пальцы всё ещё сжимали лацканы его мундира. Она медленно, очень медленно разжала их, проведя кончиками по ткани, будто прощаясь. Потом отступила на шаг. Потом на ещё один.

Иней на её ресницах таял, превращаясь в капли, похожие на слёзы.

— Ты убил мои розы, — сказала она тихо, и в её голосе не было обвинения. Только констатация. — Все до одной.

Он перевёл взгляд на хрустальный сад, на дело своих рук, и в его лице мелькнуло болезненное сожаление.

— Я выращу новые, — ответил он так же тихо. — Тысячу новых. Десять тысяч. Я покрою льдом каждую пустошь в этом королевстве и на каждой посажу розы. Только…

Он замолчал, не договорив.

Только не смейся так больше ни для кого, кроме меня. Только не смотри так ни на кого. Только не исчезай. Только будь.

Он не сказал этого вслух. Но она услышала.

Ветер, наконец вернувшийся в сад, качнул хрустальные ветви, и они отозвались тонким, жалобным перезвоном. Луна, равнодушная и вечная, серебрила их волосы, их плечи, их разбитые вдребезги маски. Где-то далеко, во дворце, продолжал играть оркестр, и глухие, приглушённые расстоянием звуки вальса долетали до них обрывками мелодии, напоминанием о мире, который существовал за пределами этого застывшего мгновения.

Скарлетт медленно, будто во сне, подняла руку и коснулась своих губ. Они горели. Они помнили его прикосновение. Они не хотели забывать.

— Ты опоздал, — прошептала она, глядя куда-то мимо него, в бездонную глубину ночного неба. — Ты опоздал на два года.

Он не понял. Он не мог понять. Но он слышал в её голосе такую вселенскую, невыносимую печаль, что его собственное сердце, только начавшее оттаивать, сжалось в болезненный комок.

— Прости, — сказал он. Просто «прости». Без объяснений, без оправданий. Просто признание того, что он, сам не зная за что, виноват перед ней. Был виноват. Будет виноват. И готов искупать эту вину всю оставшуюся жизнь.

Она посмотрела на него. Долго. Пристально. И в её взгляде, наконец, мелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Не ледяная стена. Не ядовитая насмешка. Не холодный расчёт.

Тишина. Принятие. И слабый, едва заметный огонёк надежды, пробивающийся сквозь многолетний пепел.

— Не опаздывай больше, — сказала она, и это было не прощение. Это было обещание. И условие.

Он кивнул. Молча. Без клятв и заверений. Просто кивнул, глядя ей прямо в глаза.

Вокруг них, в хрустальном, застывшем саду, тихо позванивали ледяные розы. Луна плыла по чёрному небу, равнодушная к страстям смертных. А они стояли друг напротив друга, на расстоянии одного вздоха, и между ними, наконец, не осталось ничего, кроме правды. Горькой, пугающей, но единственно возможной.

Глава 18

Ночь после бури всегда самая тихая. Это знает всякий, кто пережил грозу: когда последний раскат грома умирает за горизонтом, а ветер, только что рвавший кроны деревьев, вдруг обессиленно затихает, наступает странное, звенящее затишье. Воздух становится прозрачным, как горный хрусталь, и каждый звук — падение капли с намокшего листа, далёкий крик ночной птицы — слышен с неестественной, почти болезненной отчётливостью. Такая же тишина воцарилась сейчас в розовом саду Скарлетт.

Прошло несколько часов с тех пор, как здесь бушевала ледяная стихия, превратившая цветущий рай в хрустальное кладбище. Несколько часов с того поцелуя, в котором смешались ярость, страсть и отчаяние. Несколько часов, как они стояли друг напротив друга посреди застывшего великолепия, и мир вокруг них, казалось, перестал существовать.

Сейчас Скарлетт была одна.

Она стояла в самом сердце сада, там, где ещё недавно высился её любимый куст с почти чёрными розами, и медленно, очень медленно осматривалась. Луна, полная и круглая, как щит древнего воина, заливала сад холодным, но не враждебным светом. В этом свете ледяная корка на каждом листе, каждом стебле, каждом бутоне переливалась миллионами искр, и сад походил на заколдованное королевство из старых сказок — прекрасное, но мёртвое.

Прекрасное, но мёртвое.

Она подошла к ближайшему кусту и кончиками пальцев, всё ещё хранившими странную, смешанную память о его прикосновении, осторожно коснулась замёрзшего бутона. Лёд под её пальцами был гладким и безучастным, как стекло. Но сквозь него, из глубины, из самой сердцевины розы, пробивался слабый, тёплый отблеск. Живой. Её магия, та самая, что была неотъемлемой частью её существа, не умерла. Она затаилась. Спряталась под ледяным панцирем, как зверёк в норе во время метели, и ждала. Ждала, когда