Волчья Ягодка - Алана Алдар

— Вель, а где луноцвет этот растёт?

— Ясно где, — фыркает он. — На самой верхушке дуба! Смотри! — тычет пальцем.

Поднимаю взгляд. То, что сперва мне казалось диском луны, проступающим сквозь плотную лиственную вуаль, действительно оказывается чем— то невообразимым — и правда цветок, на самой верхушке дерева, светит так, что затмевает собою сияние луны.

— Твою, мать, — ругаюсь и поспешно прикрываю рот ладонью, косясь на пацана, — и правда цветок.

— Жаль, пропустили начало, — сокрушается волчок, — уже за его сражаются. Кто первым взберётся на самый пик и сорвёт — тому и подарок.

— А если сорвётся?

— Ну так, обычно и летят вниз.

Безотчётно ускоряю шаг.

— И что? На четыре лапы приземляются? — зачем— то уточняю.

«Скажи — да!»

— Мы что тебе кошки, что ли. Чудная. Нет конечно. Руки ломаем, ноги, — гордо отчитывается. — Оборот запрещён. Всё честно.

— Угу, руки… ноги…

— Да это ж не страшно, позвоночник, хвала Богине, никто ещё не переламывал.

"Потрясающие новости. Успокоил!"

— О! Смотри! Наш Серый схватил! — орёт ошалело, указывая куда— то в густую листву.

А я ни черта не вижу. Голова идёт кругом и в горле собирается ком. Да и не может обычный человек рассмотреть что-то с такого— то расстояния.

Вдруг зеваки дружно ахают. С ужасом, сквозящим в возгласах страхом.

И я понимаю мигом, что случилась беда. Врастаю в землю. Не могу и шага ступить больше.

— Сорвался? — шепчу одними губами. — Да?

— Угу, летит вон, — ворчит Велислав и тянет с силой у дубу. Иду за ним, как бурёнка на привязи, еле ноги переставляю.

Летит… летитлетитлетит…

С силой сжимаю зубы, чтобы не завыть от страха.

Глава 54.1

Страх — одно из самых отвратительных чувств, которое может испытать человек. Он оглушителен в своей мощи, и слишком въедлив.

«Будет вам сейчас самка стаи в бешенстве, если с ним хоть что-то…»

Мысль обрывается, а я вся превращаюсь в слух.

Слышу, как смеётся… Кажется Макар, ему что-то весело отвечает Серёжа.

«Живой! Цел!»

Облегчение омывает тело горячей волной от макушки до пят. Велька что-то щебечет восторженно, но я кроме собственного грохочущего сердца, готового вот-вот прорвать клетку рёбер и вырваться на волю, ничего не слышу.

Серёжа нас замечает. что-то у меня спрашивает. Что? Бледная? Нехорошо?

«Да я за тебя испугалась, дурак! Вроде бы взрослый мужик, в самом деле! Ну какой цветок и деревья?!»

Так и дала бы подзатыльник, если бы не стая его да куча свидетелей. Даже ладошки закололо от острого желания.

Вновь звучит та же песня о Богах и их воле. Ни слова о том, что он сам хочет. Меня хочет! Не по воле Богов, а по собственной, мать его, воле! Слушаю. Еще умудряюсь и вопросы задавать.

Вот как… Вечный цветок подарить хочет.

— Как это? — задаю вопрос о вечности, лишь бы спросить, потому что не могу успокоиться. Выторговываю для себя ещё немного времени.

— Как волчья любовь и верность, душа моя. Пока жив буду не завянет у тебя подарок мой.

У него очень красивый голос, даже когда звучит вот так, серьёзно и грубовато.

Хочется съязвить, аккурат под затрещину, что совсем не вечный выходит. Сколько там дней нам осталось, чтобы решение принять? Молчу, рассматривая протянутую руку его с диковинным цветком. На запредельном уровне чувствую, как Серёжа напряжён и наэлектризован.

Тяжело вздохнув, тянусь к его ладони за луноцветом, замираю, так и не дотронувшись. Глаза расширяются от ужаса при виде второй ладони, окровавленной, с глубоким рваным порезом поперёк! Кровь, стекая, замирает на торце ладони, собирается в тугие рубиновые капли и срывается вниз, тут же впитываясь в жадную до влаги землю. А ему всё равно, как и стае его. Притихли, вслушиваются в разговор наш.

«Смотри, Маня, перед тобой стоит дикий хищник вернувшийся с охоты, триумфально пропитанный кровью. Примешь его дар?»

Мне страшно, тревожно, до икоты даже, но при этом, не могу отвести от Серёжи глаза. В ответ он смотрит на меня с голодом, взглядом прожигающим до костей, и есть в нём что-то совершенно не поддающееся определению.

За всю мою жизнь никто и никогда так не смотрел. Словно убить и сожрать хочет одновременно. Это что-то на нечеловеческом… между страхом и… не знаю… чем— то, отчего внизу живота покалывать начинает, сжимается в груди. Хочется бежать от него без оглядки, и одновременно, остаться. Дикие, совершенно потусторонние мысли несутся в голове хороводом.

Как показать человеку, в котором закован зверь, что ты принимаешь его всего? Без отказа, полностью? Обе его половины?

Цветок? Да, пожалуй, я могу принять цветок. Но, вместо этого, тянусь к его окровавленной ладони. Под хмурым, горящим взглядом, подношу ладонь к губам. Протяжно веду языком по ране. Рот наполняется металлическим привкусом его крови, он дёргает ладонь, но я лишь усиливаю захват, не давая возможности отстраниться, не давая ни единого шанса.

Смотрю на него, не отрывая взгляд. Глаза в глаза.

Облизываю губы, и вновь повторяю то, что заставляет его дыхание участится.

Язык касается рваного края, ведёт по широкой линии пореза.

Мне страшно.

Я боюсь того, что меня сводит с ума его вкус, неповторимый, особый, смешанный с болью и кровью. И там, внутри меня, где совсем недавно замирало от ужаса сердце, стало вдруг горячо, словно Кто-то неведомый приложил раскалённое клеймо с его инициалами.

Не знаю, что со мной происходит. Между нами не остаётся воздуха. Я задыхаюсь и дышу им. Больше не в силах бежать или сопротивляться … я утонула.

Жидкая лава, что хлещет из горящего сердца, бежит по всему телу, спускается ниже…

Он отрывает от моего рта ладонь, хватает за шею, прислоняя к своему плечу. Мы сдавленно дышим. Глубоко, словно пробежали только что спринт. Лёгкие наполняются терпким дыханием Серёжи.

«Твою мать, что я творю?»

Подаюсь назад, пытаясь освободиться, но в ответ получаю громкое рычание. Он прижимается ко мне сильнее. Рука на затылке сжимает волосы в кулак, безжалостно, грубо. От переизбытка эмоций меня потряхивает и плевать на стаю. что-то такое между нами сейчас происходит, что хочется тихо стонать и вновь пробовать его на вкус.

Он тянет меня за волосы, побуждая встретиться с ним взглядом. Глядя мне в глаза, ведёт большим пальцем по моей нижней губе, стирая собственную кровь, тут же облизывает. А в глазах танцуют молнии, кружась металлическими всполохами. Чувственный рот кривился в усмешке.

— Я принимаю твой цветок, Серёжа, —