Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– Вы… вы… подменили чашки? – дрожащим голосом спросила Юшина. Пальцы ее, испачканные в крови, мелко дрожали.

– А в чем дело? Вы что-то подлили мне? Белладонну?

– Не-е-ет… нет, такого как вы белладонной не возьмешь, – она опять улыбнулась, на этот раз нервно и безумно. – Не с первого раза, по крайней мере. Я хотела решить все быстро, и мне на сей раз не обязательно было представлять все несчастьем или болезнью…

– Как вы сделали с вашими опекунами и собирались сделать с Раевским?

Без слов она невнятно кивнула. Подняв на Кошкина совсем уже не ледяные глаза, а какие-то совершенно иные – умиротворенные. Даже будто бы благодарные. Спросила:

– Так я умираю? Вот каково это… Мне всегда было немного интересно, Степан Егорович, что чувствовали те, кому я давала яд – было ли им больно или легко в последний момент…

– Мне жаль, – молвил в ответ Кошкин. – Я могу позвать за доктором, если хотите. Или могу вас выслушать, если вы пожелаете облегчить душу. Ведь вы не из-за Нины дали мне яд. Точнее, не только из-за нее.

– Доктор мне не поможет… И да, не только из-за Нины. Вы слишком близко подобрались к истине. Вы, вероятно, поняли уж все и сами… а я не могла отдать его вам. Он мой. Я должна была сама покончить с ним.

– Вы уже не сможете ни с кем покончить, – покачал головой Кошкин. – А если не расскажете все, что знаете, то он и вовсе уйдет от наказания. До Фенечки Тихомировой вам дела нет, я знаю, но доктор Калинин – другое. Вы ведь желаете наказать его убийцу, не так ли?

Она кивнула. Чуть пошевелилась в кресле и будто даже порозовела лицом.

– Хорошо. Я расскажу вам все. Не с собой же уносить… Все началось с Дуни Морозовой. С этой дурочки. Она носила его дитя, а он, разумеется, не собирался жениться. Она поняла это, в конце концов, и стала искать помощь иного рода. Кто-то надоумил ее, будто я в самом деле колдунья и могу дать снадобье. Она и явилась ко мне. Плакала. Умоляла. Рассказала все об этом подлеце. А я и хотела бы помочь, да я, увы, не ведьма. И средств подобных у меня нет. А после я, видно, отвернулась да и не заметила, как она украла мой пузырек с ядом. С белладонной, приготовленной для Раевского. Он тогда уж посватался ко мне. Роману я сказать не успела, но ягод собрала и сделала настой… знала уже тогда, что понадобится.

– Когда вы заметили, что пузырек пропал?

– Слишком поздно, увы… Не знаю, что именно сделала Дуня. Вероятно, приняла немного настоя, думая, что это ей поможет избавиться от дитя. Слава Богу, рядом оказался Роман. Это он ее спас. Он умница, он и правда был почти что всесильным.

– В документах указано, что Морозову спас второй доктор – Кузин, – припомнил Кошкин.

Екатерина Михайловна решительно покачала головой:

– Сомневаюсь. Едва ли Роман знал, сколь близки отношения его приятеля с воспитанницей института – наверняка не знал. Он бы осудил тогда Кузина… он бы предал все огласке. Но он не знал, и я ему не сказала о ее беременности и о яде – мне не был тогда дела до тех двоих. Однако Роман предполагал нежные чувства Кузина к той девушке. И оттого, должно быть, позволил ему забрать лавры за ее спасение себе. А впрочем, это было уже не важно: вскорости Раевский решил избавиться от соперника, и Романа уволили.

– А флакон? Это ведь тот самый флакон, со змеей?

– Да. Флакон с достаточным, я полагаю, количеством яда остался у Кузина. Моя помолвка была расторгнута, Роман уехал, и я, убитая горем, не придавала этому значения до поры. Но в конце зимы до меня стали доходить слухи, что сперва та самая Дуня погибла внезапной и загадочной смертью, а после еще две девушки. А ведь я прекрасно знала, как выглядит со стороны отравление белладонной: вот и поняла все. Не считайте меня монстром, Степан Егорович: тогда я в первый и единственный раз попробовала поговорить с Кузиным. Пригрозила, что расскажу всем о флаконе с ядом, если он не избавится от него. А в ответ он пригрозил мне сам. Пообещал, что в таком случае Раевский узнает, что я готовила яд для него.

– Вас это испугало? – несколько удивился Кошкин.

– Во власти этого человека была моя сестра. В его власти и во власти Мининых. Минины полагали, что первые мои опекуны погибли случайным образом. Они мне верили и жалели. Считали почти что ангелом. Если бы история с ядом – хотя бы намек на нее – был бы обнародован… думаю, все бы закончилось. Они бы отвернулись и от меня, и от Нины. Да, я испугалась. Сильно испугалась… в порыве даже совершила главную из ошибок. Я написала Роману и обвинила его, будто это он выболтал о моем плане Кузину. Он же ответил, что не говорил о том никому. Поклялся в этом и пообещал, что разберется. Что сделает так, чтобы мне ничего не грозило. Ну а вскорости все и произошло… Вероятно, он приехал в Петербург и тайком влез в лазарет, чтобы найти доказательства – документы о смерти Дуни и флакон с ядом. И думаю, что нашел. За что поплатился жизнью.

– И вы уверены, что Калинина застрелил Кузин?

– У меня нет сомнений! Знаю, это трудно представить: он кажется славным толстяком и добряком. Смешным, робким, милым и глупым. Совершенно безобидным. Но он мастерски умеет притворяться, Степан Егорович. Улыбается вам, восхищается, превозносит и называет вас другом, как было с Романом. А на самом деле – страшно, до кровавых точек в глазах, завидует. И стоит отвернуться – нанесет удар. Я сама убедилась в том, когда пришла поговорить с ним о флаконе. Я совершенно не того ждала от разговора… а он буквально в один миг из глуповатого толстяка обернулся прожженным расчетливым хищником. Который меня – меня! – напугал до дрожи.

– И в тот вечер, когда я застал вас в госпитале, вы пришли, чтобы отравить Кузина? – Кошкин спросил, не особенно сомневаясь, что так оно и было.

Однако Екатерина Михайловна удивленно вздернула и брови покачала головой:

– Нет. Я предполагала, что он без сознания, и не сможет принять яд. В моем ридикюле лежало вязание и спица, смазанная особым составом. Я думала