Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

С ним и заговорила первой именно тетка, пока Саша бледнела, краснела и смотрела куда угодно, но не на Воробьева.

– Что ж весьма рады вам, Кирилл Андреевич, хотя, не стану скрывать, визит ваш несколько неожидан… Позвольте предложить вам сесть. Желаете чаю или кофе?

– Нет-нет, у меня нет времени на чай! – хмуро сообщил Воробьев. – Я пришел по важному делу!

Если Сашенька думала, что наличие в комнате ее родственников не позволит ему говорить, то она плохо его знает! Настроен он был решительно и без окончательного ответа уходить не собирался!

– По какому же вы делу? – изумилась тетушка. – Да вы присаживайтесь же! Должно быть, нелегко держать такой большой букет.

– Цветы для Александры Васильевны. И мне вовсе не тяжело… – он перекинул увесистый, надо сказать, букет на другое плечо и еще зажимал под мышкой толстый научный журнал. – Я пришел сказать вам, Александра Васильевна… Сашенька, что я бесконечно влюблен в вас. Быть может, я неясно давал понять это прежде, но нынче, увидев вас на приеме, я окончательно осознал, насколько вы важны и ценны для меня! Оттого я и прошу вашей взаимности и вашей руки!

Сказав последнее, Воробьев несколько сбился и поспешил оговориться:

– Да, я все еще женат, насколько вам известно… и, наверное, не должен всего этого говорить. Но и молчать я не могу! А потому, Сашенька, я снимаю с вас ваши прошлые обязательства и забуду об обещаниях. Прошу лишь сказать, есть ли у меня шанс – хоть малейший?! И если он есть… будьте уверены, я в лепешку расшибусь, чтобы вам угодить!

В ответ Сашенька лишь пораженно молчала. Зато глядела теперь только на него и во все глаза. Да что там – даже малыш на ее коленях смотрел на него и от избытка чувств сказал, возможно, первую осмысленную фразу:

– Дядя, ку-ку!..

Сашина тетка столь категорична не была, но, придя в себя, высказалась вполне негодующе:

– Ваши слова и впрямь непозволительны, молодой человек! Будучи в законном браке говорить девушке подобное – да вы просто наглец! И положите, в конце концов, ваш букет да сядьте подле!

Почудилось Кириллу Андреевичу или нет, но слова тетушки хоть и были полны гнева, сквозило в них и еще что-то, мало ему понятное. Интерес? По крайней мере, она не прогнала его тотчас, и, наверное, это хороший знак.

Хотя Воробьев смотрел лишь на Сашеньку, и ему было важно только то, что она скажет.

А она молвила, через силу отводя взгляд:

– Тетушка, милая, не могли бы вы оставить нас с Кириллом Андреевичем наедине? И возьмите, пожалуйста, малютку Александра.

Та просьбу выполнила. И даже, выходя за дверь – почудилось ли Воробьеву снова – подбадривающе ему улыбнулась.

Кирилл Андреевич же, едва за нею закрылась дверь, отбросил и цветы, и журнал, и с ходу прильнул к ручке Саши, целуя ее пылко и горячо. Сашенька как будто не возражала, однако, поднимаясь по ручке выше и надеясь поцеловать и губы ее – Воробьев вдруг наткнулся на решительный отказ.

– Не нужно, Кирилл Андреевич… – остановила она его. – Сядьте, нам нужно поговорить.

На сей раз тот подчинился. Но прежде поднял свой журнал, наспех нашел нужную страницу и вручил ей. Глядел в ее глаза с жадным ожиданием – а Сашенька читала посвящение бесстрастно и молча.

Право слово, даже Кошкин читал его с большим воодушевлением…

– Благодарю, это очень мило, – сказала она тихо, закрывая книжицу. – И все же нам нужно поговорить, Кирилл Андреевич… давно было нужно.

Она подняла на него робкий и молящий взгляд.

– Мне стыдно, что я избегала вас на балу, и сегодня всячески откладывала сей разговор… но я всегда была такой трусихой… Ужасной трусихой! Просите меня за это. У меня и сейчас зуб на зуб не попадает от страха – но мне так хочется быть иной. Смелой, как вы. И я буду учиться этому, ей-богу! А потому должна сказать, как есть – прямо и без утайки. Я не люблю вас.

– Что?.. Не понимаю… – Воробьеву хотелось верить, что он ослышался.

– Я не люблю вас. Простите. И никогда не любила. Я не должна была давать вам обещаний полгода назад и тем вас обнадеживать. Простите меня, если сможете.

Кирилл Андреевич не знал, что сказать. И нет, он не ослышался, увы.

– Так я опоздал, выходит? Вы встретили другого во время вашего путешествия?

– Нет-нет! – горячо возразила Саша.

– Так что же тогда случилось?! – вспылил Воробьев. Догадался: – вы узнали о той женщине? Вам кто-то донес? Так знайте, что это была нелепая провокация! Если и имелся с моей стороны какой-то интерес, то лишь самый поверхностный, а сердцем и разумом я всегда принадлежал вам одной!

А вот теперь Саша не знала, что сказать. Испуганный ее взгляд сменился на удивленный, и она совершенно искренне спросила:

– О какой женщине вы говорите? А впрочем, это не важно… – она тряхнула кудрями. – Нет, ничего подобного мне не доносили, и слава Богу. Послушайте, Кирилл Андреевич, сядьте и послушайте. Вы бесконечно дороги мне. Вы – первый человек, первый мужчина, который проявил ко мне какой-то интерес, и я так восхищена была этим, что приняла свои теплые и дружеские чувства к вам за любовь. Право, я всегда такой была. Влюбчивой, как ребенок. Стоит кому-то сказать мне доброе слово, подать руку или хоть спросить о моем настроении – я уже воображала Бог знает что. А тут вы… вы ухаживали за мной почти что по-настоящему. Подарили мне тот прекрасный фикус и говорили все те слова. Ну как я могла устоять? Я и решила тогда, что влюблена, и что это навсегда.

– Так, наверняка вы и были влюблены… – с куда меньшим воодушевлением, но все еще с надеждой предположил Воробьев. – Просто вы успели забыть меня. А ведь я могу ухаживать куда лучше! Я прочту, как это делается! Смотрите, я даже цветы вам купил – на сей раз настоящие розы, а не фикус! Степан Егорович сказал, вы любите розы…

– Розы прекрасны, – Саша все-таки улыбнулась. – И посвящение ваше в журнале – прекрасно. Но за эти полгода я поняла, что мои чувства к вам – это совершенно точно не любовь. Простите… А впрочем, ведь и у вас ко мне вовсе не любовь. Тем более, если вы говорите, есть некая другая женщина… разумом вы, может, и были со мною, но не сердцем.

Она замолчала. Смотрела теперь куда смелее и даже улыбалась тихой свей полуулыбкой.

– Так что