Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– Не думаю. Калинин позволил вам присвоить лавры – но спасли ее не вы. И если бы Калинин знал, что Морозова приняла яд вовсе не по ошибке, а чтобы избавиться от вашего ребенка, он бы поступил иначе. Согласны? И… у полиции ведь есть возможность поднять останки Морозовой и зафиксировать факт ее беременности. Который вы, к слову, не отразили в документах о вскрытии. Морозова покончила с собой всего полгода назад – судебные медики, несомненно, смогут выяснить все, что необходимо для суда над вами.

– Какие глупости… обвинять меня… делайте, что хотите с останками бедной Дуняши, но она не была беременна! Мне скрывать нечего!

Говорил он запальчиво, но по тому, как скользнул вопросительным взглядом по лицу Воробьева, а следом и Костенко – было очевидно. Волнуется. И ему есть что скрывать.

– Хорошо, – Кошкин бесстрастно сделал пометку в записях. – Так и поступим. Полагаю, это будет третье по важности доказательство вашей вины.

– Первое – наверное, револьвер, – свысока хмыкнул Кузин и не удержался от вопроса: – ну а второе?

– Второе – показания уже упомянутой вами Екатерины Михайловны Юшиной. Она утверждает, что после истории с Морозовой, флакон с ядом остался у вас. Что вы знали о губительных свойствах настойки и тем не менее сознательно подливали ее девушкам, воспитанницам Павловского института. Вы сами сказали об этом Юшиной. И она согласилась дать показания в суде.

– И вы верите этой особе?! – задохнулся от возмущения Кузин. – Да ведь она хотела отравить тем ядом Раевского! Попечителя института! Своего нынешнего жениха! И меня она тоже хотела отравить, чтобы я ее не выдал! Мы оба с Раевским, считайте, пострадали от этой сумасшедшей женщины! Знаете, что… нужно непременно сообщить Раевскому обо всем! Мы должны поехать к нему! Промедление смерти подобно!

Кузин уж, было, поднялся с места, дабы бежать к Раевскому, но вовремя подоспевший Костенко надавил тому на плечо, заставив сесть и успокоиться. Кузин затих.

– Возможно, Екатерина Михайловна и хотела кого-то отравить… – невозмутимо пожав плечами, ответил Кошкин. – А возможно, лишь желала придать блеск глазам с помощью белладонны, как это делают некоторые девицы. Кто этих женщин разберет? Как бы там ни было, Раевский жив и здоров. И вы живы. А три воспитанницы Павловского института, и Феодосия Тихомирова в их числе, – нет. Потому как вы дали им яд.

– У вас нет доказательств…

– Есть. И уже четвертая улика против вас – пирожное, которое вы отобрали у девочек с младших курсов. В пирожное вы добавили яд и дали его Тихомировой. И, будьте уверены, девочки вас опознают.

– Они дети. Им никто не поверит! – заявил Кузин, но нервничал, уже не пытаясь это скрыть.

– Поверят. Да, это все доказательства косвенные, они не указывают на вас прямо. Но их много, и все говорят о вашей вине. А кроме того, не забывайте, что у нас есть револьвер из тайника в печи – в вашем лазарете. Лишь вы могли его положить туда – и это ясно каждому. Все кончено, Дмитрий Данилович. Едва ли вас казнят, но наверняка отправят на каторгу, скорее всего пожизненно. Разница лишь в том, будут ли вас там считать доктором – человеком грамотным, ученым и способным помочь, спасти чью-то жизнь. Или же встретят как злостного и сумасшедшего убийцу, опасного даже для тюрьмы. Это зависит от того, как все подать на суде. А потому мне нужно знать, для чего вы отравили девицу Тихомирову и остальных? Забавы ради?

Кузин слушал его хмуро. Зло. Воробьев даже отметил, что Костенко начеку – может, ждал, будто Кузин бросится на Кошкина или что-то вроде того.

Судя по виду допрашиваемого, он был к тому близок…

Но здравый смысл все же взял верх. В очередной раз обведя их троих тяжелым взглядом, Кузин поморщился и нехотя выдавил из себя:

– Нет. Какие уж тут забавы… я сожалею. Они не должны были умереть. Никто – ни Калинин, ни девушки. И я настаиваю, что это все она виновата. Во всем.

– Юшина?

– Да, она. – Кузин хмыкнул и прищурился: – вы не догадались спросить, отчего Екатерина Михайловна вдруг согласилась выйти за Раевского? Ее ведь никто не принуждал. Но она согласилась. С уговором – что Раевский вернет Калинину его должность, и теперь уж меня выгонит прочь! Это было незадолго до всей этой истории, в конце апреля. Она еще и наплела, будто я имею на нее виды и оттого могу оклеветать. Подстраховалась, стерва, на случай, если я расскажу Раевскому правду о том, что она собирается его отравить.

– Этот разговор случился после того, как вы пригрозили самой Юшиной?

– Да… она испугалась, видать, и решила от меня избавиться с помощью Раевского. Мне о том, одна из девиц подсказала, Сизова. Подслушала, как Раевский обсуждает с Мейер мое увольнение, словно это дело решенное… Это несправедливо! Я лишь хотел защитить себя! Сохранить свою должность, карьеру!.. У меня ведь нет ни смазливой физиономии, ни богатых покровителей, ни влиятельного папеньки!

– Как у Феодосии Тихомировой… – сам догадался Кошкин. – Вы рассчитывали дать девице Тихомировой яд, чтобы потом геройски ее спасти и тем заслужить покровительство ее отца-генерала?

– Да… – нехотя признал Кузин. – Думайте, что хотите, но это Юшина виновата, что все вышло так, как вышло! Если б она не написала Калинину и не надоумила его копаться в том, в чем не следовало бы – он тоже был бы сейчас жив! И Тихомирова была бы жива… Калинин оказался там в самый неподходящий момент. Я спешил в лазарет, ждал, что вот-вот подруги приведут Фенечку – а там он. Нашел этот чертов флакон! Стал задавать вопросы, вспомнил о Морозовой. Он все понял… Слава Богу, мне удалось уговорить его спрятаться, когда пришли девушки… ну а после он сам бросил ей помогать Фенечке. Я не имел права упустить шанс, поймите! Стой он лицом ко мне и не будь занят ею – я бы с ним никогда не справился… а потому я выстрелил в него.

– Куда?

– В спину.

– Револьвер был ваш?

– Мой… я держал его на всякий случай в своем кабинете. Я уж и забыл о нем… а Калинин нашел. Оставил его в стороне – он не боялся меня. И не думал, что я осмелюсь. Роман никогда не принимал меня всерьез.

Кирилл Андреевич подумал, что был прав тогда, увидев сорочку Калинина: первый выстрел действительно был в спину. Однако Воробьев догадался воздержаться от замечания.

Кошкин продолжал:

– По поводу Тихомировой