Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Вот уж точно не понял бы… Кузин тогда едва выжил, и доктора, скорее, удивились, что он оклемался.

– Не верьте этому человеку, Степан Егорович, – слабо говорила Юшина. – Он хороший лжец, настолько хороший, что и сам в свою ложь верит. Полагает, что он, если и не герой, то, по крайней мере, настолько всемогущ, что и героев способен уничтожить…

– Вы думаете, что и Тихомировой он сам дал яд? Зачем? – спросил Кошкин.

– Не знаю… Боже мой, мне плохо, дурно, не могу дышать…

– Я все же позову доктора.

Оставив ее, Кошкин первым делом раскрыл настежь рамы окна, дабы впустить больше воздуха, а после направился к дверям.

– Мне не поможет доктор! – простонала с упреком Юшина.

– Поможет, – возразил Кошкин. Спросил, обернувшись от двери: – вы подтвердите на суде, что Кузин соблазнил девицу Морозову и что не отрицал ваших обвинений в отравлении им воспитанниц института?

– Что?.. вы с ума сошли? Какой суд? Я умираю! Это снадобье действует не мгновенно, но неотвратимо – самое большее через четверть часа!

Она мученически сглотнула, касаясь собственной шеи, но после, будто прислушавшись к себе, вдруг затихла. Лицо ее расслабилось, и она ровнее села в кресле. Вновь поглядела на часы.

С момента, как она выпила свой чай, прошел уже почти час.

– Вы не умираете, – подтвердил Кошкин ее догадку. – Просто вы тоже настолько хорошая лгунья, что верите в собственную ложь и нелепые убеждения. Я не прикасался к вашей чашке. Точнее, заменил лишь свою: выпил самый обыкновенный чай, заваренные моей домашней хозяйкой, а тот, в который вы подлили нечто, оставил вот здесь…

На тумбе возле двери, скрываясь за стопкой с корреспонденцией, стояла та самая чашка с ядовитым содержимым. Кошкин провернул это вместе с умницей Серафимой, покуда закрывал за ней дверь во второй раз.

Визита Юшиной он сегодня ждал, и в цели его, увы, не ошибся.

Серафима Никитична успела привести и доктора – на всякий такой случай. Врач, оглядев хмурую теперь Юшину, пощупав ее пульс и вызнав, что кровь из носу, бывало, шла у нее и раньше, в моменты сильного нервного напряжения, порекомендовал ей больше отдыхать и поехать нынешним летом в Крым. А после раскланялся и оставил их наедине.

– Простите, что обманул, – сказал Кошкин, закрывая за ним дверь.

Екатерина Михайловна в ответ извиняться, что хотела его отравить, не стала. Она была теперь мрачна, молчалива и задумчива.

– Когда этот напиток исследуют, – Кошкин кивнул на чашку, – то, несомненно, обнаружат в ней яд. И, если вас и не обвинят в попытке убийства представителя закона, то в любом случае произойдет то, чего вы так боялись. Все истории ваших отравлений выйдут наружу. Клянусь, о них узнают и Раевский, и Минины. Это случится, если вы не выступите на суде и не дадите показания против Кузина.

– Разве я могу дать показания – даже если б хотела? – чуть слышно молвила Юшина. – Мне ведь придется сказать, что это я готовила яд, чтобы убить Раевского. Придется объяснить, кто меня этому научил, и на ком я опробовала белладонну в юности. Словом, признаться в отравлении своих опекунов.

– Сколько вам было лет на момент их кончины? Четырнадцать? Пятнадцать?

– Почти пятнадцать. Я училась в Павловском институте, но меня отпускали погостить иногда, и тогда каждый раз за обедом я подливала им в тарелки настой. Понемногу. Мне страшно было видеть, что Нина растет в этом аду. Я знала, что после их смерти сестра, как и я, отправится в институт, но все же институт лучше, чем они.

– Вы защищали сестру и сами были ребенком. К тому же не можете наверняка утверждать, что стали причиной их смерти. Это может быть и совпадением.

Юшина поглядела на него удивленно:

– Роман то же самое говорил…

– Вы рассказали ему? – в свою очередь, удивился Кошкин.

– Конечно. Еще до того, как стала его невестой. И он понял меня, не стал осуждать.

– Если поняли и он, и я, и ваша сестра – возможно, поймут и другие. И Минины тоже. Наталья Алексеевна добра, и любит вас, как родную. Не держите это в себе. Сами решайте – монстр вы или нет.

Юшина резко поднялась на ноги. Отошла к окну. Она плакала – желала поверить ему, но не могла.

– Вы и правда накажете его? Право, не уверена, что это в ваших силах…

– Я знаю, что это сделал Кузин. Улик у следствия много, но все они косвенные – прямых доказательств нет. Разве что ваши показания – слова о том, что он признался вам, могут сыграть роль. Я, в свою очередь, могу вам пообещать, Екатерина Михайловна, что судебное заседание будет закрытым, да вам и не обязательно рассказывать все. Разумеется, помолвку с Раевским придется расторгнуть – но, думаю, вы и так не хотели быть его женой. Кузин конечно же попытается утянуть вас за собой, сказав, что это был ваш яд. Но ведь вы – цветочница, и выращиваете лекарственные травы. Все знают, что их можно использовать как во вред, так и во благо.

Воробьёв

Глава 25. Признание

События на приеме у Соболевых не давали Кириллу Андреевичу покоя весь следующий день. Он боролся с той тревогой как мог, старался объяснить поведение девушки, которую привык считать невестой, рационально. Отчаянно верил Кошкину, твердившему, что он, Воробьев, мол, плохо разбирается в людях и все понимает не так, как оно есть.

Должно быть, и то, что Сашенька избегала его весь вечер, он тоже понял как-то не так…

И все же, едва выдался свободный час на следующий после приема день, он оделся, насколько смог лучше и приличнее, начисто выбрился, захватил журнал со своей статьею и с посвящением Александре Васильевне. По пути заехал в лавку и купил большой букет алых роз. В лавке имелся также прекрасный и вечнозеленый хвощ в подарочном полосатом горшке… но Кирилл Андреевич буквально на горло наступил себе и здравому смыслу – и велел упаковать все-таки розы.

Отправился в «Пале-рояль», куда после давешнего приема, он знал, уехала Сашенька.

И уже в дверях понял, что ему здесь не рады… Сперва слуга, отправленный доложить о визите, не возвращался неприлично долго. А когда его все-таки пригласили в гостиную, оказалось, что Сашенька там не одна, а в обществе тетки и маленького племянника, которого она не собиралась отпускать с рук,