Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Кошкин, признаться, подобного ответа не ждал. Но попытался заступиться за приятеля:

– Кирилл Андреевич не виноват в тех обстоятельствах, вы ведь понимаете? И он вас любит. Разве для вас это ничего не значит?

– Значит. И я все понимаю. Но кому от этого легче? Считайся я по-прежнему старой девой и бедной приживалкой у брата – все было бы проще… Кому какое дело, что творит сумасшедшая старая дева? Посмеются и забудут. Но моя матушка пожелала, чтобы во главе империи Соболевых теперь стояла я. Пусть лишь на бумаге, но это так, и я ничего не могу с этим поделать! Я вынуждена теперь следить за каждым своим словом, за каждым жестом, чтобы не допустить сплетен и не помешать делам брата… Вы не представляете, какая это ответственность, Степан Егорович! Все эти люди, которых вы назвали высокородными господами, они только и ждут, чтобы я совершила ошибку, чтобы после годами полоскать нашу фамилию в прессе! А нам и так хватило всего после смерти матушки…

И снова Соболева его удивляла и изумляла. Уже не наивностью своей, но причудами богатых, которых ему вовсе не понять никогда. И суждениями этими делалась похожа на своего брата куда больше, чем, вероятно, она думала.

– Так дело лишь в том, что он женат? – спросил Кошкин. – Будь Кирилл Андреевич свободен, вы вели бы себя иначе?

– Если бы да кабы!.. – хмурясь, Александра Васильевна принялась смотреть по ту сторону реки. – Уж чему меня точно научили дома, так это не предаваться мечтам. Я вынуждена исходить из того, что есть сейчас и здесь. А оттого, Степан Егорович, я должна скоро вновь уехать – чтобы не усложнять все еще больше. Тетушке моей от покойного мужа досталось поместье под Москвой – там мы и намерены провести лето. Все уж решено. Я потому и хотела позвать вас в дом, – договорила она и вновь несмело взглянула ему в лицо, – чтобы попрощаться.

– Уезжаете… – повторил Кошкин.

И пока осмысливал, что теперь сказать – как раз явилась Варя. Уже одетая и все еще веселая, звонко окликнула его от крыльца особняка.

– Кирилл Андреевич невыразимо расстроится. Вы уже сказали ему?

– Вы хороший друг, – вместо ответа улыбнулась Соболева. – Приезжайте к нам, как настанет лето. Тетушка будет рада – вы ей понравились.

Кошкин невнятно кивнул и повернулся на второй окрик Вари, готовый уже уйти. Однако Соболева вдруг коснулась его руки и задержала, весьма крепко и ощутимо:

– А как же наш уговор? Вы так и не сказали… – она продолжала робко улыбаться. – Как купеческая дочь, я внимательно отношусь к сделкам и требую исполнения уговора…

Кошкин улыбнулся ей тоже. Наклонился к той ручке, затянутой в перчатку, и поцеловал. Ответил:

– Как представитель закона, советую вам впредь внимательнее относиться к условиям сделок и отдельно оговаривать сроки исполнения. Буду рад навестить вас летом с Кириллом Андреевичем.

С тем и простился, оставив Александру Васильевну в легком замешательстве.

Глава 24. Чашка чая

Следующий за приемом день был целиком посвящен разъездам и бумажной волоките. Каждый час Кошкин вспоминал о приглашении старшей Юшиной навестить их с Ниной – думал о ней, перебирал в памяти ее жесты, улыбку, взгляды. Размышлял, зачем же она звала, да еще и весьма настойчиво? Уж не признаться ли хотела в чем-то, что поспособствует расследованию? Да нет, едва ли… Мучимой угрызениями совести она уж точно не выглядела. И раскаяния на самодовольном ее лице Кошкин припомнить не мог. А ведь она замешана в сем деле по саму маковку… никто, кроме этой особы, изготовить ядовитый настой не мог.

Но если Юшина не собиралась признаваться и раскаиваться – то что намеревалась сказать или сделать?

Как бы там ни было, в тот день они не увиделись.

Увиделись назавтра – и совершенно не так, как планировали изначально.

Кошкин тогда работал дома и поджидал Воробьева, который уже должен был бы вернуться. Это несколько настораживало, зарождая неясное чувство тревоги. Кошкин знал, что приятель сегодня занят, и все же… после приема Александры Васильевны они говорили немало – да все не о том, о чем стоило бы.

Воробьева все не было, зато ближе к пяти часам после полудня Серафима Никитична доложила, что к нему пришла дама. Не назвалась и лицо прятала под густой вуалью. Кошкин если и удивился, то лишь слегка. Попросил Серафиму принести им чаю в гостиную и, разумеется, поспешил даму принять.

Это была Екатерина Михайловна, собственной персоной.

– Не ждал вас, право… – Кошкин предложил ей устроиться в кресле за столом наискось от себя и поспешил заверить: – я и сам собирался навестить вас вот-вот. У меня скопилось к вам уйма вопросов, а оттого весьма рад, что вы заглянули.

– Я как чувствовала, – лукаво улыбнулась Юшина. – Что же за вопросы? С удовольствием постараюсь на них ответить.

Вуали она не поднимала и даже перчаток не стягивала. Юшина и вовсе была одета в слишком плотное не по погоде платье с длинным рукавом. Лишь когда Серафима Никитична внесла поднос с чайником и чашками, наскоро сервировала стол, разлила чай и ушла, гостья позволила себе несколько расслабиться, показав лицо.

Кошкин отошел, дабы плотнее закрыть дверь за домашней хозяйкой, а после и сам устроился напротив, уже всецело занявшись беседой.

– Вопросы относительно вашего прежнего жениха, в основном. И на этот раз мне хотелось бы услышать правду, Екатерина Михайловна. Мне показалось, вы были не вполне откровенны при нашем разговоре в оранжерее.

– По-вашему, я лгунья? – изумилась Юшина, но вовсе не собиралась злиться.

– Нет, что вы. Скорее вы лишь позволили мне самому заблуждаться относительно доктора Калинина. Ведь вы никогда не думали о женихе дурно – будто это он соблазнил несчастную Дуняшу Морозову? Знаю, что не думали. Я еще тогда уловил заминку в вашей речи, да посчитал, что она связана со стеснительностью. Так вот, мне интересно, зачем вы позволили мне оговорить вашего жениха? Почему не остановили?

Он поднял со стола чашку и чуть пригубил. Напиток заметно горчил.

Юшина наблюдала за ним внимательно, но совершенно бесстрастно. Спорить она не стала:

– Мне и правда было больно говорить все это о Романе тогда, в оранжерее. Он этого не заслужил. Но так было нужно.

Она задумчиво размешала ложечкой собственный чай, но пить не спешила. Рассказывала.

– В день, когда он признался в своих чувствах и попросил моей руки, я была счастлива просто до неприличия. Ей-богу, ни до того, ни после я не