Измена. Не знала только я - Аника Зарян

Но каким-то чудом нашла сегодня в себе силы пойти на заседание и тоже дать показания. — Пойдем в бабушке...

Сегодня полгода, как ее не стало.

Июнь.

Все вокруг цветет и зеленеет с каким-то наглым, не знающим пощады жизнелюбием. Природа воскресает, а наш мир все еще лежит в руинах, припорошенных пеплом того, что я когда-то считал своей жизнью.

И что теперь?..

Не жизнь, а отсчет времени. Как срок, отмеренный мне за преступление, которого не совершал, но в котором виню себя каждую секунду. Не по статье Уголовного кодекса — по статье собственной совести. Волошина хоть получила свой срок, но мое наказание куда страшнее. Мне предстоит с этим жить.

Паркуемся.

Идем по тропинке, издали замечая знакомый участок с черной гранитной плитой. С фотографии на меня смотрит мама. Смотрит спокойно, с той самой материнской любовью, в которой я посмел усомниться.

Я опустился на колени, касаясь ладонями холодного камня. Трава вокруг подстрижена, лежат свежие цветы. Сегодняшние.

Вера. Кто же еще? Она приходит сюда, я знаю. Но и здесь мы до сих пор ни разу не пересеклись.

— Прости, мам... — выдыхаю я в очередной раз вместо приветствия, всё еще надеясь, что станет легче.

Но нет, легче не становится...

Да и просить прощения бесполезно. И бессмысленно. Ничего нельзя исправить. Ни её смерти, ни того, что я не увидел, не понял, не защитил их. Ни маму, ни Веру, ни даже Свету. Я сам привел Волошину и позволил влезть в нашу жизнь и методично разрушать всё, что мне дорого.

Света ничего не говорит. Но судя по тому, как она морщит лоб, как заламывает пальцы и поджимает губы, весь диалог она ведет в своих мыслях, к которым я никак не могу пробраться, чтобы хоть чем-то помочь дочери.

Запрокинув голову, смотрю на питерское небо, подернутое легкой дымкой. В детстве мне казалось, что на кладбище всегда должно быть пасмурно и грустно. А сегодня солнечно, и поют птицы. Миру нет дела до нашей трагедии. Он просто живет дальше.

Домой едем молча.

Тишина напрягает до спазмов в мышцах. Понимаю, что еще немного — и я потеряю еще и дочь. Понимаю, что Вера бы нашла выход. Но Света просила молчать.

И я молчу.

Чувствую себя не мужчиной, а тряпкой. И от этой мысли передергивает.

— Милая, поедем в твой любимый ресторан. Закажем, как ты любишь, поке, роллы, сашими — что захочешь!

Света лишь сдавленно стонет и отворачивается к окну. И только тогда до меня доходит, что за гребаную чушь я только что сказал.

Эти блюда для неё заказывала Волошина.

И стоит мне об этом подумать, как дочь сгибается пополам, и её вырывает желчью прямо на ступни и коврик.

— Света! — вскрикиваю, на автомате оценивая обстановку на дороге.

Выруливаю на обочину.

— Господи, милая. Как быть? Что делать? Скажи, как тебе помочь?

— Пап, — хрипит практически бесшумно, — отвези меня в больницу.

Пробиваю в навигаторе адрес ближайшей больницы. И по иронии судьбы везу дочь туда же, куда полгода назад привез мою Веру. Логично. Ведь кладбище, где похоронена мама — тоже близко к нашему бывшему дому в Павловске.

Как в дежавю, на руках заношу в приемную в этот раз Свету. Она так слаба, что не может даже ухватить меня за шею — едва держится за ткань рубашки.

Свету забирают.

Оставшись один, вынужденно признаюсь самому себе, что я не справляюсь. За эти долгие три месяца я окончательно опустошил себя, стараясь вытащить дочь из этого состояния. И с ужасом осознал, что моя Вера жила в таком аду три года!

А после появления Волошиной и её проклятого «лечения» не сломалась окончательно, не свихнулась на самом деле, пока я был слишком занят собственными комплексами, своей ущемленной мужской гордостью, своим наваждением, подпитываемыми речами этой змеи.

Она выжила.

Но как она это делала?

Потому что я, бл*ть, на грани! Я уже не вывожу в одиночку.

А мне еще эфир вести на местном кабельном — в единственном канале, куда меня согласились взять на новости после увольнения с федерального. Пока на испытательный срок. Во всех остальных меня развернули. Не знаю, есть ли в этом заслуга Зайцева, но я даже рад. Пусть это будет моим наказанием. Заслужил по полной!

— Соколов! — раздается в приемной.

Ко мне подходит медсестра. Кажется, та же, что и тогда.

— Я.

— Анамнез надо собрать, ваша дочь не в состоянии что-то озвучить. Вы сможете? Хотя, лучше бы, мать, наверное. Они лучше знают...

Звучит как приговор. И как шанс!

Звоню Вере. К моему удивлению, она отвечает. От звука её голоса в трубке на миг сбивается дыхание. Как долго я её не слышал…

Сглатываю.

Рассказываю.

Через минут двадцать наблюдаю со своего места, как Вера заходит в приемную. Находит меня взглядом.

Чуть ускорив шаг, идёт ко мне. Она одета просто — джинсы, футболка. Как будто она только что сидела под своим дубом и пила любимый чай, пока её не прервал мой звонок. Никакого макияжа, никаких дорогих украшений. Но в ней такая сила, такое достоинство, что на её фоне я чувствую себя нищим попрошайкой. Мальчишкой с Бассейной, волей случая оказавшемся в мире роскоши. Что, по сути, недалеко от правды. И дело не в деньгах...

Мы не успеваем поговорить — к нам тут же подходит медсестра. Странно, но Вера очень тепло её приветствует, приобняв за плечи.

— Лена, как моя дочь? — спрашивает она.

— Слаба, у неё истощение, обезвоживание.

Вера бросает на меня презрительный взгляд.

— Я должна была знать.

— Она сама просила не говорить, — оправдание звучит так же жалко, как и моё нынешнее состояние. Мне бы было легче, если бы Вера набросилась на меня с упреками. Но она уходит вслед за медсестрой. А я остаюсь. Провожаю их взглядом до того момента, как за ними закрывается дверь. Прислоняюсь затылком к прохладной больничной стене. До того, как закрыть глаза, замечаю направленные на меня любопытные прищуры.

Шушуканья.

Даже тут.

Всё еще узнают, конечно. Но уже по другому поводу.

Слишком много шума наделали моё увольнение, разоблачение Волошиной и вся та грязь, которая полилась в соцсети после. Моё имя полоскали все, кому не лень. Со всех утюгов вещали о том, как популярный ведущий Дмитрий Соколов стал жертвой мошенницы, преступницы и охотницы за сокровищами. Ток-шоу, криминальные хроники, медицинские сводки, чертовы блогеры...

Кто-то даже не поленился и провел собственное расследование, взломал