Измена. Не знала только я - Аника Зарян

Что также подтвердил на суде Гринберг, на которого вышли люди Зайцева, пока тот копал по моей просьбе просторы интернета. А я в очередной раз доказал звание оленя года, думая, что это были происки завистников...

Хотя в одном я оказался прав — из канала меня действительно хотели выдавить, чтобы поставить на моё место Стрижака. Уж не знаю, за какие заслуги. Но то шоу было их с Федором замыслом. Как мне донесли сочувствующие из программной дирекции, к мысли о том, чтобы делать про меня выпуск, их навёл как раз Фёдор. Полностью то шоу мне так и не удалось увидеть, но Тамара Ивановна при прощании поделилась, как слышала слова Федора о том, что после такого позора я добровольно уйду с канала.

Тогда я чувствовал, но не понимал до конца, а теперь ясно вижу — они сыграли на моём страхе потерять работу и на тщеславии Волошиной, для которой оказаться героем даже такой передачи на телевидении воспринималось как ступень к славе. Но они даже не представляли, что копали не под меня, а под главного акционера. В итоге и сами оказались без работы. Как говорится, не рой другому яму.

— Я заберу Свету домой, когда её выпишут. — сообщает мне Вера, вернувшись. Бледная. Белки глаз покраснели. Она плакала.

Хочу коснуться жены, притянуть к себе, успокоить, что все будет хорошо, мы справимся, вытянем дочь. Но она не позволит, я уверен. Поэтому просто спрашиваю:

— Она согласна?

— Она не в том состоянии, чтобы принимать решения.

— Да, ты права. — соглашаюсь. — Так будет лучше.

Смотрит на меня внимательно, морщится. Она выглядит встревоженной.

— А ты, пожалуйста, возьми себя в руки, Дим. Ты нужен Свете, и… — делает паузу. И моё сердце тоже замирает. И почему-то мне кажется, что она сейчас скажет "мне". Привычным жестом обнимает себя за плечи, выдыхает: — И о маме подумай. Здесь она помучилась. Пусть хоть там будет за нас спокойна.

Да. Просто кажется.

— Вер, сегодня был суд, ты не пришла. Почему?

— А должна была?

— Ну я думал...

— Там и без меня все прошло, как надо.

Зато у меня без неё всё рухнуло. За всем показным лоском, который я так старательно наносил, как оказалось, скрывалось закомплексованное существо, которое так и не смогло выбраться из своих детских обид. Гордость, гордыня, эго...

А чем это всё было подкреплено? Какого-то черта я возвёл всю эту шаткую, без фундамента, конструкцию в ранг кумира, идола?! И принес этому идолу в жертву всё, что имел. И теперь, стоя на руинах, наконец отчетливо вижу, чего на самом деле стою.

Ни-че-го!

Ведь подлинная гордость, настоящее величие не кричит о себе. Она просто есть — как фундамент дома, как ствол векового дуба. Это чувство, что ты не зря прошёл свой путь, что твой труд, твоя честь, твоя верность — это камни, из которых сложена крепость твоего «я». И ты стоишь на этой твердыне, глядишь на пройденную дорогу, и на душе у тебя светло и легко. Это гордость.

Но есть и другая её ипостась. Гордыня.

Та, что начинается с шепота: «Ты лучше, чем им кажется. Ты достоин большего». И ты веришь этому шепоту. Сначала ты ставишь себя на пьедестал в собственном воображении. Потом требуешь, чтобы и другие увидели тебя на нём.

То, что увидела во мне Волошина. Куда смогла посеять зерна своей грязной лести, игры, на которую я повёлся и позволил ей влезть в мою голову, мои мысли, мою волю.

Сам. Всё сам...

Одна — корень, перерастающий в мощный ствол. Другая — сорняк, который душит, убивает, уничтожает... Плохо лишь, что признал я это слишком поздно. И ценой всего, что имел.

Глава 39

Еще два месяца спустя.

— Вела, смотли, как я научилась! — Аленка вся подбирается, сосредоточенно морщит носик и, глубоко вдохнув, выдаёт: д-д-д-др-р-р-р-р! Слышала! Я лычу! Это меня Света научила!

— Умнички! — подхватываю малышку, целую в щечку.

Света сидит рядом, мягко улыбается, ищет в моем взгляде одобрение.

— Ничего я не учила, она сама очень способная.

А там, в больнице, Света сначала не могла на меня смотреть. А потом разрыдалась. И плакала так долго, так горько, что её пришлось успокаивать посредством укола. Это была истерика, которая наконец вырвалась наружу. Страшная, нестерпимая боль, которую она так тщательно прятала за "пожалуйста, не волнуйся за меня, мам. У меня все норм". Да, я написала ей, когда узнала от Ольги Викторовны о том, что случилось в их доме. А потом еще не раз. И каждый раз она отвечала "всё хорошо". Успокаивала меня, пока сама не могла найти покой. И я верила. Ведь она не одна — с отцом. А Дима, несмотря ни на что, всегда был замечательным отцом нашей дочери.

Как оказалось, зря. Потому что там, в больнице, я увидела его впервые с того раннего утра и поняла, что он сам тоже на грани.

Тогда я решила, что заберу дочь, иначе потеряю её.

— А еще я умею лисовать глушу!

— Алён, гр-р-р-рушу! — поправляет её Света.

— Ой, да. Гр-р-р-рушу!

В глубине её глаз всё еще плещется огромное чувство вины — я это вижу. Моя дочь еще не до конца справилась с тем, что её мучает. Она все еще проходит сложный путь исцеления. И нашей связи, так грубо и жестоко разорванной, еще предстоит долгое и сложное восстановление.

Себя она еще не простила. Но я её простила. Конечно же, простила. И сама попросила прощения.

Ведь даже мы с её отцом — взрослые люди! — не смогли защититься от жестокой игры Виолетты. Поэтому неудивительно, что подросток так легко попал под её влияние.

Мы сидим втроем на скамье под дубом. Погода этим воскресным днём выдалась удивительно жаркая, и мы прячемся под ним от палящего полуденного солнца.

— А тетя Лена сегодня придет? — спрашивает меня малышка.

После выписки дочери я регулярно звонила Лене. Сначала просто спрашивала советы, затем стала звать на дом для помощи. Ни с какими другими врачами дочь не была готова вступать в контакт.

Да, после всего, что произошло за эти месяцы и после поступка Андрея, мне было непросто снова с кем-то начинать общение, которое можно хоть отдаленно, но назвать приятельскими. Мне все еще сложно об этом вспоминать без эмоций.

Но Лене я почему-то верю. За то время, что