Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

– Можно я спрошу, а? Мария Сергеевна, можно?

– Да какая я тебе Мария Сергеевна теперь-то уж. Теперь я для тебя просто Маша. Спрашивай, не стесняйся.

– А ты не рассердишься?

– Да нет же!

– Тогда скажи, ты сама Ивана отпустила? Ведь он бы не ушел, если б ты сама его не отпустила, правда?

– А тебе это зачем знать, скажи? Ты какой ответ хочешь услышать? Что все наоборот было, да? Что я его не отпускала, а он все равно ушел из-за большой любви к тебе? Ну скажи честно, тебе ведь это хотелось бы услышать, правда?

– Нет. Я знаю, что ты его прогнала. Он мне сам рассказывал. Любила, но прогнала. Это из-за ребенка, да?

– Не только из-за ребенка. Да, я его очень любила. И сейчас люблю. И потому я не хотела, чтобы он разрывался между нами, чтобы несчастным и загнанным себя чувствовал. Жизнь на разрыве – это не жизнь.

– Но ты бы могла запретить ему.

– Что я могла запретить? Быть отцом? Это как?

– А я не смогла отпустить Ваню к Марусе, хотя знала, что у него там тоже ребенок. Не смогла. Заставила его на разрыве жить. Хотя он не знал, что я про Марусю знаю. А может, и знал. Может, потому и умер так рано, сердце не выдержало.

– Не надо, перестань, что ты! – тихо попросила Маруся. – Не вини себя! Я и без того преступницей себя чувствую!

– Почему? – удивленно спросила Маша. – Ведь получается, ты его из семьи не уводила? Не требовала, чтобы он от жены к тебе ушел?

– Да, не уводила. Но мне все равно стыдно было. Ваня был чужой муж, не имела я права, хоть и любила его безумно. Я ничего никогда от него не требовала, правда! И если бы даже он сам решил, чтобы мы вместе жили, я не согласилась бы!

– Уж так бы и не согласилась? – чуть насмешливо спросила Маша.

– Нет. Не знаю. Я как-то привыкла к тому, что есть. Мне достаточно было. Я думала, и Грише достаточно. Ваня же любовью его не обделял! Но теперь выясняется, что все это не так. Оказывается, он страдал. Очень хотел, чтобы отец был всегда рядом. И какая же я мать после всего этого, а?

Слезы навернулись у нее на глазах, и Машенька проговорила виновато:

– Да хорошая ты мать. Не присутствием же отца это определяется, ведь так? Некоторые дети вообще отцов своих не знают, и ничего.

– Ты сейчас оправдываешься, что ли? – спросила Маша, насмешливо глянув на Машеньку.

– Может, подсознательно и оправдываюсь, не знаю, – пожала та плечами.

А Маруся, не слушая их, продолжила тихо:

– И этот Гришин вызов с наследством – это ведь тоже идет оттуда. Он будто сам себе что-то пытается доказать, таким образом свою внутреннюю проблему решить. Как думаешь, не зря мы все это затеяли, а? Ну побег этот.

– Не знаю, – вздохнула Машенька. – Может, и не зря. Может, это на пользу нашим детям пойдет. У моей Аси хоть и тяжелый характер, но сердце доброе. И она уже волнуется, я знаю. Вон сколько вызовов в телефоне, смотрю!

– И у меня, – тихо откликнулась Маруся. – И я так беспокоюсь за Гришу, просто сердце не на месте – как он там? Сама же устроила ему стресс. Вон посмотри, как руки дрожат!

Она вытянула перед собой ладони – они и впрямь подрагивали слегка. Маша чуть улыбнулась, проговорила решительно:

– Тогда надо еще выпить! Будем ваши стрессы снимать! И мне тоже не помешает. А что делать? Получается, я теперь невольная соучастница вашего материнского преступления! Сейчас попрошу еще вина принести.

– Ой, я не смогу больше, что вы, – испуганно проговорила Маруся. – Я так много пить не умею.

– Ты думаешь, я умею? – спросила Маша. – Да и разве это много – бутылка вина на троих? Тем более это для пользы дела нужно. Вон даже я занервничала, вашими проблемами прониклась.

– Ой, какая же ты… Удивительно даже, – хмельно вздохнула Машенька. – Теперь я понимаю, почему тебя Ваня так любил. Я ведь всегда его к тебе ревновала! Тебя не было в его жизни, а я все равно ревновала.

– Ну и зря. Ревность довольно мерзкая штука, с ней трудно жить.

– А я почему-то Ваню не ревновала, – тихо проговорила Маруся, будто сама себе удивлялась.

– Что, совсем-совсем? – удивленно переспросила Машенька. – Да ну, не может быть.

– Правда! Я ж говорю, что была счастлива тем, что есть.

– Так и я была счастлива с Ваней. Ревновала, не спорю, но все равно была счастлива, – задумчиво проговорила Машенька.

– Знаете, а ведь и я тоже! – улыбнулась Маша. – Мы с Ваней расстались, а все равно я любила его. И этой любовью была счастлива. Выходит, мы все одним счастьем жили? Может, поэтому нас теперь жизнь вместе свела? Ничего ведь просто так не бывает, правда? Во всем есть сакральный смысл?

Они глянули друг на друга, потом перевели взгляды на официантку, которая ставила на стол бутылку вина. Видимо, было что-то в их глазах такое, отчего официантка вдруг засмущалась, спросила удивленно:

– Я что-то не так делаю, да?

– Да все так, – успокоила ее Маша, улыбаясь. – Все так.

Когда официантка ушла, они посидели еще немного в том самом благодатном молчании, которое вдруг окутало их теплотой. Машенька смахнула слезу со щеки, а Маруся вдруг скомандовала Маше тихо:

– Наливай! Я бы сама, но у меня руки дрожат.

Домой вернулись поздно и спать не пошли – устроили на кухне посиделки. Говорили взахлеб, как давние подруги, которые очень долго не виделись. Каждая пыталась сказать что-то важное о себе, что-то объяснить, в чем-то потаенном признаться. Разбрелись по комнатам только под утро.

Похмелье нового дня было тяжелым. И виновато-неловким. Снова собрались на кухне, и Маша прервала их общее молчание вопросом:

– Может, за пивом сходить? Говорят, помогает.

– Нет! – дружно откликнулись Машенька и Маруся.

– Тогда я кофе сварю?

– Лучше чаю, – попросила Маруся и принялась нервно корить себя: – Ну как я так, а? У меня Гриша там один, а я… Еще и напилась вчера.

– И не ты одна! – насмешливо подхватила Маша.

Но Маруся будто ее не услышала, продолжила тихо причитать:

– Может, это неправильно все, а? Может, нельзя было так с нашими детьми? Ведь это жестоко, в конце концов. Они же нас потеряли, они наверняка с ума сходят.

– Ну мою Асю, допустим, трудно чем-то пробить. Может, она меня и не потеряла, и ничуть не волнуется, – с затаенной обидой проговорила Машенька.

– У тебя взрослая дочь, конечно,