Королева выполняет обещание - Татьяна Миненкова

впустил того, кого должен был отнести к категории незнакомцев, на себя, за ненужные и неправильные чувства, на разбитый стакан и на кровь — она совершенно не собирается останавливаться, насквозь пропитав полотенце.

От вида окровавленной ткани темнеет в глазах и начинает подташнивать. Но Елисей, кажется, совершенно не впечатлился.

— Романова, где аптечка? — спокойно повторяет он. — Я не планировал начинать сегодняшнее утро, любуясь на то, как ты умираешь от геморрагического шока.

Я тоже такого не планировала и несмотря на головокружение прекрасно понимаю, насколько по-детски себя веду. Приходится ответить, что аптечка в ванной, и позволить Князеву залить раненую ладонь хлоргексидином.

— Ай! — кривлюсь я. — Щиплет!

Кровь на руке шипит и пузырится белой пеной, а порез неприятно колет.

— Надо подуть, — со знанием дела комментирует Савка, выглядывающий из-за Князевского плеча.

Как ни странно, сын не испугался и не растерялся. Я и сама постепенно расслабляюсь, потому что спокойная уверенность Князева очень обнадёживает. А когда Лис, воспользовавшись Савкиным советом, ещё и дует на ладонь, к которой прижимает гемостатическую губку, неприятное ощущение внезапно сменяется приятным, но столь же несвоевременным и неправильным по отношению к человеку, собравшемуся жениться через две недели. Бегущие по спине мурашки, добравшись до щёк, превращаются в румянец.

— Сейчас остановится. — Пальцы Елисея всё ещё касаются ладони, но когда я пытаюсь поймать взгляд, Князев отворачивается. Оглядывает кухню, где мы когда-то вместе готовились к проекту по праву, обсуждали будущее, целовались. Он помнит, я точно знаю. Но вместо того, чтобы предаться приятной ностальгии, Лис интересуется: — Голова не кружится?

Кружится. Но это связано не с раной, а с его присутствием, поэтому я решительно и резко отвечаю:

— Нет. И не жди благодарности. Если бы ты не пришёл, я бы не порезалась.

— Не жду, — усмехается он, и то, что происходящее его веселит, раздражает ещё сильней, заставляя ворчливо добавить:

— И без твоего героизма я тоже не умерла бы!

Он так и не выпускает руку, а я — не решаюсь её выдёргивать, хотя гемостатическая губка уже остановила кровь и прижимать её к ране можно самостоятельно. При Савке, успевшем навострить уши, много не скажешь. Но Князев всё же произносит:

— Я же твой хил, забыла?

Вообще-то, с тех пор как он перестал им быть, прошло десять лет, но поправлять я не собираюсь. Потому что от интонации и улыбки, в которой неуверенно дрогнули уголки его губ, веет таким теплом, что злость тает упавшим на асфальт мороженым. И я таю вместе с ней.

В кухне повисает такая уютная тишина, которую даже Савка и Арт не решаются нарушать. Сын впервые видит меня такой растерянной и уязвимой, поэтому просто наблюдает со стороны, как за жуком или голубями. Всё это: кухня, залитая летним солнцем, запах оладий, какао и хлоргексидина, смешавшийся с неизменно сопровождающим Князева ароматом моря и тёплого песка, внезапно делает происходящее каким-то нереально-волшебным. Я поставила бы этот момент на паузу, если бы могла.

— Позавтракаешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы надежда не сквозила в голосе слишком явно.

— Не могу. — Лис с искренним сожалением качает головой и отпускает мою ладонь. — Тороплюсь. Я и правда просто зашёл за документами.

Так я и думала. С того момента, как дата свадьбы зависла над нами Дамокловым мечом, наши с Князевым отношения перетекли в плоскость сугубо-деловых. Я и сама понимаю правильность этого, но расплакаться всё равно хочется. Потому что так не должно было быть. Но винить, кроме само́й себя, некого.

— Выпей хотя бы кофе, — теперь я не спрашиваю — прошу, чтобы Лис понял, что если уйдёт прямо сейчас — разобьёт мне сердце. — Десять минут, не больше.

— У меня встреча в час в крайпрокуратуре. Я и так задержался дольше, чем планировал.

Встреча. В крайпрокуратуре. В субботу. Когда в пятницу он назначил дату свадьбы, а в понедельник обещал Розе Степановне принести недостающие для подачи заявления документы. Ага, как же. Я знаю, что находится от нашего города на том же расстоянии, что и крайпрокуратура, у сотрудников которой сегодня выходной. Лис слишком хорошо умеет лгать, но я не собираюсь делать вид, что поверила.

— Ты поедешь в аэропорт, — теперь я снова не спрашиваю, а уверенно утверждаю.

Атмосфера благодушия мгновенно исчезает и сменяется раздражением. Сегодня моё настроение вообще вертится, как флюгер во время шквального ветра. Конечно же, Князев торопится встречать невесту, но малодушно не желает в этом признаваться. Или не желает ранить, а я, вопреки его стараниям, упорно стремлюсь пораниться самостоятельно?

— Нет, — отвечает Лис, посерьёзнев, но я не верю ни на грамм.

Щурюсь. Забыв о прижатой к ладони кровоостанавливающей губке, сжимаю в кулаки руки.

— Я не еду в аэропорт, Романова. Я еду в крайпрокуратуру, — повторяет Князев, но доверия к нему от этого не прибавляется.

— Да едь ты куда хочешь, — бросаю я и отворачиваюсь, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие, но, как назло, посуда уже вымыта и со стола убрано.

Жаль, что из собственной квартиры нельзя никуда сбежать и вернуться тогда, когда Князев отсюда уйдёт. Уйдёт, чтобы и дальше торопиться в аэропорт. За невестой. Не найдя никаких срочных дел, принимаюсь засыпать кошачий корм в автокормушку. Хорошо, что я поранила левую руку, а не правую, и выполнять обычные бытовые задачи могу, хоть и без особого удобства. Сейчас Князев поймёт, что я жутко занята, заберёт в прихожей свои документы и, наконец, уедет. А я останусь, запрусь в спальне и буду плакать в одиночестве.Час назад у меня не было планов на выходной, а теперь есть. Спасибо, Князев.

Только Елисей отчего-то не уходит, а вместо этого коротко выдыхает и произносит:

— Поехали.

Захлопнув кошачью кормушку, резко оборачиваюсь. Жаль, что я не видела лица Лиса в тот момент, когда принимал это во всех отношениях опрометчивое и спорное решение.

— Куда? — рассеянно бормочу я. — В аэропорт?

— Нет, просто со мной. — Он решительно скрещивает руки на груди, заставив натянуться ткань светлой рубашки-поло, и голос звучит уверенней. — Удостоверишься в том, что я не солгал.

Блин-малин. Предложение настолько заманчивое, и поехать настолько хочется, что в груди зарождается томительно-сладкое нетерпение. Мне ведь всё равно куда, если с ним. Но когда перевожу взгляд на сына, удивлённо застывшего за спиной Елисея, понимаю — от предложения придётся отказаться. Даже если папа и простит