Исцеляя босса - Оливия Хейл

Звонок в дверь, я бросаю трость, будто она может обжечь меня. Но на полпути к двери я передумываю и закидываю ее в шкафчик. На всякий случай, если это она. Я не хочу, чтобы она это видела.

Но на пороге не Саммер.

Это мой брат, и хмурое выражение на его лице отражает мое собственное. Мы не разговаривали с тех пор, как обменялись резкими словами в его офисе.

— Ты был прав, — говорит он в качестве приветствия и проходит мимо меня в дом.

Я закрываю дверь.

— Оу.

— Ты был, черт возьми, прав, — повторяет он и шагает в гостиную, только чтобы резко остановиться. — Ты не держишь выпивку там же, где дедушка.

— В шкафчике слева. Верхняя полка.

Он находит мой скотч и наливает себе бокал. Снова поправляет воротник. На улице адская жара, но Айзек в костюме.

— Честно говоря, — говорю я. — Я бы предпочел, чтобы это было не так.

Его губа кривится в подобии улыбки, пока он осушает бокал и наливает себе еще один.

— Я только что узнал. Приехал прямо сюда.

— Ты столкнулся с ней лицом к лицу?

Он смотрит на меня, будто я идиот.

— Я спросил Корделию об этом сразу после того, как ты сказал. Она отрицала.

— Хм.

— Но как только я узнал достаточно, чтобы подозревать, искать признаки стало легко. Я надавил на нее только что. Сразу после того, как она тащила меня на встречу с кондитерской, чтобы пробовать торты. Почему здесь так жарко? Энтони, у тебя до сих пор включено отопление? Сейчас июль.

— Первое августа, — говорю я. — И отопление выключено.

— Знаешь, что действительно меня добивает? Я думал, она любит меня. Не в восторженной, увлеченной манере. Мы никогда такими не были. Но я думал, она любит ту жизнь, которую мы собирались построить, достаточно, чтобы оставаться верной. Я принес те же жертвы.

— Верно.

— Кстати, прости, — говорит Айзек. Он встает с дивана, наливает мне скотч и протягивает бокал. Даже расстроенный, он сохраняет безупречные манеры. — Ты пришел ко мне и сказал прямо, а я не поверил тебе.

— Ну, я понимаю, почему мог не поверить. Я не был лучшим братом последние два года.

Его глаза встречаются с моими.

— Нет, не был.

— Я знаю, — говорю я. — Сними пиджак, Айзек. Ты выглядишь, будто таешь.

— Да, потому что я не смог поймать такси от чертовой кондитерской и шел сюда пешком, — но он делает, как я сказал, и перекидывает его через спинку дивана. — Тебе никогда не нравилось, что мы вместе.

— Нет, — говорю я. — Никогда.

— Я думал, ты из-за этого был мудаком.

— Знаю.

— Теперь я задаюсь вопросом, не был ли ты самым умным из нас всех, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Интересно, захочет ли старина Руперт Джейкобс все еще сотрудничать с нами насчет своих полей для гольфа. Это печально? Что первое, о чем я подумал, когда она призналась в измене — разозлиться, что она, возможно, также испортила нашу сделку?

— Думаю, — осторожно говорю я. — Это говорит тебе все, что нужно знать об этих отношениях.

Он долго смотрит на меня.

— Ты изменился.

Качаю головой, пытаюсь подобрать слова.

— Айзек, я слишком долго отстранялся от тебя, от семьи. Конечно, я изменился.

— Да, — говорит он, и в глазах появляется настороженность.

— Мне жаль из-за этого.

Те же глаза сужаются.

— Если ты говоришь это только потому, что теперь жалеешь меня…

Я смеюсь, не в силах сдержаться, потому что именно так я подумал бы на его месте. Гордость, текущая во мне, столь же сильна в его жилах, взращенная в нас родителями, которые приберегали «я люблю тебя» для особых случаев и рассказывали истории о семейном наследии перед сном.

— Энтони, — жалуется он, ставя бокал.

— Нет, нет, — говорю я. — Я не жалею тебя. Извини.

— Тогда почему ты смеешься?

— Потому что мы так похожи. Господи, Айзек. Вот почему я держался подальше!

На его лице отчетливо написано недоумение. Я снова указываю на кресло, поднимая бокал со скотчем. Он садится, все еще глядя на меня.

— Смотри, два года назад я пошел к окулисту, потому что читать становилось труднее. Вместо того чтобы выписать очки, он направил меня к врачу. Оказалось, я теряю зрение.

Он смотрит на меня.

— Что?

— Я теряю зрение. Оно быстро ухудшается, ну или так говорят.

В его взгляде нет жалости, и это укрепляет меня. Реакция Айзека — эталон для моих родителей. Если он это выдержит, они тоже смогут.

— Ты шутишь, — говорит он.

— Серьезен, как смерть, — отвечаю я, криво улыбаясь. — Жаль, что это не так.

Айзек смотрит в бокал. Вертит его в руках — раз, другой. Меня пронзает воспоминание о том, как он делал то же самое после того, как мы пробрались в бар деда. Ему было двенадцать. Он сидел точно так же — с запретным бокалом в руках, — и я тогда думал, что он круче всех: берет на себя ответственность и знает, что делать.

— Вот почему ты держался подальше, — говорит он.

Я киваю.

— Не мог заставить себя сказать тебе до сих пор. Не мог произнести это, честно. Вслух.

Он поднимает взгляд на меня.

— Надеюсь, ты поймешь это правильно, Энтони, — говорит он. — Но я бы предпочел, чтобы тебе изменила твоя невеста.

Я смеюсь над этим. Вот мы здесь, обе наши жизни в руинах.

— Да. Честно говоря, я тоже.

Айзек приходит на ужин на следующий день. Это он звонит, появляясь через тридцать минут. Я открываю холодильник для его осмотра, и он качает головой.

— Ничто здесь не сочетается. Ты пользовался службой доставки?

— Выбирал сам, — говорю я.

— Ну, отстойно. Давай что-нибудь закажем.

Одна ночь не исправит все между нами. Я знаю вещи, которые говорил в прошлом, гнев и иррациональность, брошенные трубки… это не исчезнет от того, что я поделился происходящим.

Но это начало.

После его ухода я выношу мусор и вытираю кухонную стойку. Достаю трость из укрытия и кладу обратно на кухонную стойку.

Айзек знает. Тристан знает. Остались только два деловых партнера и мои родители.

Мой телефон звонит, и, увидев имя на экране, сердце замирает. Прошло три недели. Три недели, и кажется, будто я вырезаю собственное сердце этим добровольным изгнанием. Я не раз сомневался в его необходимости.

Но вчера, после разговора с Иваном о его пути со слепотой, я был настолько опустошен, что не мог встать с постели