Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

Вот это все и было его жизнью. Сто двадцать пять квадратных метров. Когда он занялся переоборудованием судна, ему было столько же лет, сколько Максу. Судно, набор «лекарств» его «Литературной аптеки», его репутация, эта якорная цепь… Он ковал, закалял ее день за днем, звено за звеном. И сам запутался в ней.

Но теперь что-то разладилось в этом мирке. Если бы его жизнь была фотоальбомом, то все эти случайные моментальные снимки были бы похожи друг на друга. Они все изображали бы его на этом судне, с книгой в руках, и только волосы со временем все больше серебрились бы и редели. В конце концов эту галерею замкнул бы снимок, на котором он был бы запечатлен старцем с измятым, морщинистым лицом и беспокойным, просящим взглядом.

Нет, такого конца он не хотел — с вопросом в глазах: неужели это всё?

Выход только один. Кардинальный. Иначе якорную цепь не разорвать.

Он должен покинуть судно. Раз и навсегда.

От одной этой мысли ему стало дурно. Но потом, когда он отдышался и представил себе свою жизнь без «Лулу», он почувствовал облегчение. И в то же мгновение — угрызения совести. Бросить «Литературную аптеку», как надоевшую любовницу?..

— Да нет, тут все иначе, — пробормотал он.

Кошки громко мурлыкали, отвечая на его механические ласки.

— Что же мне делать с этой троицей? — в отчаянии произнес он.

Где-то запела во сне Сами.

И в голове у него сложилась вполне отчетливая картина.

Может быть, ему и не надо бросать «Аптеку» на произвол судьбы или судорожно искать покупателя?

— Может, это вариант для Кунео? — обратился он к кошкам.

Те ласково тыкались головками в его ладонь.

Говорят, мурлыканье кошки способно срастить целое ведро переломанных костей и исцелить окаменевшую душу. Но потом кошка пойдет своей дорогой и даже не обернется. Она любит без страха, без условий, но и без обещаний.

Жан Эгаре вспомнил о гессевских «Ступенях». Все знают слова: «В любом начале волшебство таится», но продолжение — «Оно нам в помощь, в нем защита наша» — знают очень немногие. А то, что Гессе имел в виду вовсе не «начало», не знает почти никто.

Он имел в виду готовность к отречению.

К отречению от привычек.

От иллюзий.

От жизни, которая давно закончилась и в которой ты всего лишь пустая оболочка, оживляемая редкими вздохами.

35

День встретил их тридцатичетырехградусной жарой и сюрпризом к позднему завтраку от Сами, которая уже успела сходить вместе с Кунео за покупками и приобрела им всем по мобильному телефону.

Эгаре с сомнением смотрел на свой, который она положила перед ним между круассаном и чашкой кофе. Чтобы разобрать цифры и буквы, ему нужны были очки.

— Эти игрушки появились лет двадцать назад, — подзуживал его Макс. — Можешь смело пользоваться, надежная вещь.

— Я уже ввела для тебя в память наши номера, — сказала Сами. — И хочу, чтобы ты нам звонил. По любому поводу: в хорошем или плохом настроении, если забудешь, как готовить яйца пашот, или если тебе станет скучно и захочется прыгнуть в окно, чтобы испытать что-нибудь новенькое…

Жана тронула серьезность Сами.

— Спасибо, — сказал он смущенно.

Он растерялся перед лицом этой открытой, бесстрашной любви. Может, это и есть то, что люди так ценят в дружбе?

Они обнялись, и маленькая Сами почти совершенно исчезла в его объятиях.

— Я… в общем… я хочу вам кое-что предложить… — произнес он через минуту и смущенно протянул Кунео ключи от судна. — Драгоценнейшая бездарнейшая лгунья из всех знакомых мне лгуний… Талантливейший повар за пределами Италии… Отсюда я намерен продолжить свое путешествие по суше. Поэтому передаю вам все свои права на «Лулу». Надеюсь, у вас всегда найдется местечко для кошек и писателей, которые ищут свою историю. Хотите? Нет, я не настаиваю, но, если вам это по душе, я был бы рад оставить на вас судно. Так сказать, заимообразно — навсегда…

— Нет! Это же твоя работа, твой офис, твоя душеведческая контора, твое прибежище, твой дом! — заорала Сами. — «Книжный ковчег» — это же ты сам, понимаешь ты это, дурак, или нет?.. Такие вещи не отдают вот так вот просто чужим людям, даже если они только об этом и мечтали!

Они ошеломленно уставились на Саманту.

— Извините! — пробурчала она. — Я… э-э-э… но я именно это и хотела сказать. Так не пойдет. Тоже мне обмен! Мобильник на судно! Это уже полный бред! — Сами смущенно хихикнула.

— Да… Эта неспособность врать, похоже, и в самом деле на всю жизнь, — заметил Макс. — Кстати, пока меня еще никто не спросил, что я по этому поводу думаю, — мне судно тоже ни к чему. Но если ты меня подвезешь на своей машине — буду очень рад.

Кунео прослезился.

— Ах, ах!.. — бормотал он, не в силах произнести что-нибудь более членораздельное. — Ах, capitano!.. Все это… Я… Сazzo![62] И вообще!..

Они долго спорили, взвешивая все за и против. Чем нерешительней возражали Кунео и Сами, тем энергичнее Жан наседал на них.

Макс от участия в дискуссии воздерживался. Только в какой-то момент спросил:

— Это, кажется, называется харакири? Или я ошибаюсь?

Эгаре игнорировал его иронию. Он чувствовал, что так надо, и не оставлял в покое Сами и Кунео до самого обеда, пока те наконец не сдались.

Явно очень взволнованный, итальянец торжественно произнес:

— Хорошо, capitano. Мы присмотрим за твоим судном. Пока ты не захочешь взять его обратно. Не важно когда — послезавтра, через год или через тридцать лет. И твой «ковчег» всегда будет открыт для кошек и писателей.

Они скрепили пакт сердечными объятиями вчетвером.

Сами последней отпустила Жана и с любовью посмотрела на него.

— Мой любимый читатель, — улыбнулась она. — Лучшего я и представить себе не могла.

Наконец Макс и Жан собрали свои пожитки, уложили их в рюкзак Макса и в несколько больших полиэтиленовых пакетов и сошли на берег. Эгаре, кроме одежды, взял с собой только что начатый труд, «Большую энциклопедию малых чувств».

Когда Кунео запустил дизель и умело, как заправский капитан, начал «отбивать» корму от берега, Эгаре ровным счетом ничего не почувствовал.

Рядом с ним был Макс; он по-прежнему видел и слышал его, но, казалось, и Макс тоже, как «книжный ковчег», быстро от него удалялся. Макс махал обеими руками и кричал «чао» и «счастливо». У Эгаре же, напротив, было такое чувство, словно у него отнялись руки.

Он смотрел вслед «Лулу», пока она не скрылась за излучиной реки.

Он все смотрел и смотрел туда, где только что темнела ее корма, и ждал, когда пройдет состояние глухоты и немоты и