Всегда моя - Лора Павлов

о мечтах играть в футбол. К концу болезни визитов стало меньше — людям было тяжело видеть, как она угасает. Мама не хотела в хоспис — хотела умереть дома. Папа продолжал работать: страховка покрывала лечение, а зарплата держала нас на плаву. А я сидела у ее кровати день за днем. Нико приходил каждый день, неважно, в каком она была состоянии. Он никогда не морщился и не отворачивался. И с ним я не чувствовала себя одинокой.

— Тебе надо пить, мама, — говорила я, поднося стакан к ее потрескавшимся губам.

Медсестра, что приходила раз в день, сказала, что это поможет, и я старалась.

— Моя милая Виви… тебе надо быть в школе, — тихо, почти шепотом.

— Я именно там, где хочу быть. Не волнуйся. Все в порядке: у близняшек сегодня матч, Эверли пойдет их поддержать, папа в части, звонит каждые пару часов, а Эшлан осталась в библиотеке.

Мама сжала мою руку.

— Тебе не надо здесь сидеть, малышка. Прости, что хотела домой. Мне нужно чувствовать вас рядом. Но я не должна была втягивать тебя в это.

Ее голос сорвался на всхлип, и в груди у меня что-то сжалось. Не знаю, есть ли у врачей название для того, что я чувствовала: постоянная ноющая боль в груди, как будто каждый день сердце ломалось еще чуть-чуть.

Мы с папой выработали систему: в его выходные он был с мамой, в рабочие дни — я. Школа шла навстречу: мама когда-то там училась, а директор был ее одноклассником. Я успевала в учебе — она много спала, и я делала задания рядом с ней. Весь город скорбел — маму любили все.

Ее кровать стояла прямо в гостиной, теперь больше похожей на палату. Кресло-коляска, приборы, писк которых стал для меня фоном жизни. Уже три недели, как ее перевели на хоспис, — от плохого к худшему. Мы с сестрами дежурили ночами на диване, если папа был на работе. Когда он был дома, он спал рядом с мамой, и я часто спускалась ночью и видела его руку, обнимающую ее, и темные круги под глазами. Смотреть, как любовь всей его жизни уходит, — такого ни один человек не заслуживает.

Я прибавила звук на телевизоре.

— Вот, та передача про ремонт, что ты любишь. Я знаю, глаза не держатся открытыми, но тебе понравится: они переделывают старую ферму, как у нас, — сказала я, забираясь к ней в кровать.

— Я помню, как мы купили этот дом… Я была беременна близняшками, а вы с Эверли носились по нему, — еле слышно прошептала она.

— Я тоже помню.

— Я люблю тебя всем сердцем, малышка, — сказала она так тихо, что я едва расслышала. Она уже засыпала.

Смотреть, как страдает тот, кого любишь, — невыносимо. Лекарства от маминой болезни не было. Как не было и лекарства от боли для тех, кто любил и терял ее.

Я придвинулась ближе, слушая ее сердце, и слезы капали мне на руку, перехватывая дыхание. Ее тихое, поверхностное дыхание успокаивало, и я задремала рядом.

Звонок в дверь вырвал меня из сна. Я резко села. Сколько я проспала? Час даже не прошел. Но отрываться от редкого сна было почти физической болью.

— Наверное, это Нико с домашкой, — прошептала я, убирая волосы с ее лица.

Ее грудь не поднималась.

Ее губы не шевелились.

Холодный страх сжал меня изнутри.

— Мам? — выдохнула я, но слово сорвалось в рыдание. Прислонила ухо к ее губам — тишина. Щекой к груди — тишина.

Из меня вырвался звук, которого я никогда прежде не слышала. Я накрыла ее рот своим и вдула воздух. На курсах по первой помощи меня учили этому, но я никогда не думала, что делаю это с собственной матерью.

Я давила на ее грудь, и слезы капали на нее, как дождь с неба.

— Мама! Вернись! — кричала я.

Где-то вдалеке я услышала голос Нико. Может, он вызывал помощь, может, говорил со мной. Не знаю. Не заметила, когда он вбежал в дом.

Я все еще дышала в нее, вдавливала ладони в ее грудь.

Я верила, что смогу вернуть ее.

Но глаза застилали слезы, и мама лежала неподвижно. Я давила сильнее. Дышала глубже. Надеялась сильнее.

Если я не остановлюсь, я смогу ее оживить.

Чьи-то крепкие руки обняли меня. Знакомые, надежные, даже тогда — в подростковом возрасте.

— Пчелка, ее больше нет.

— Нет, — выдохнула я, хрипло и устало, и снова вдохнула в нее воздух.

Дыши, мама.

Вдали завыли сирены, и все вокруг будто замедлилось. В дом ворвались трое и отодвинули меня. Нико обнял меня, и когда я осела на пол, он опустился вместе со мной, усадив на колени.

На предплечье упали чьи-то слезы — я обернулась и увидела их в его серых глазах. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Ни когда отец бил его так, что он его рвало кровью. Ни когда тушил сигареты о его кожу. Ни когда ломал ему ребра.

Но сегодня он плакал.

В дом ворвался отец, и наши взгляды встретились.

Боль.

Отчаяние.

Горе.

Он рухнул на колени и выкрикнул ее имя. Я уткнулась лицом в грудь Нико — я не могла вынести больше ни секунды. Он держал меня, пока маму выносили, и остался рядом не только этой ночью, но и в течение недель, что я плакала по ней.

Потому что она ушла. И забрала с собой часть моего сердца.

— Алло, земля вызывает Виви, — сказала Дилан. — Папа только что спросил, останешься ли ты сегодня ночевать?

— Нет. Поеду домой после ужина.

Сегодня я хотела побыть одна. Этот дом был напоминанием о тех последних минутах. Жестокой реальностью. Здесь жила и лучшая, и худшая память моей жизни. Но с завтрашней тьмой, нависающей надо мной, я хотела лечь спать у себя. Хотела поплакать, не боясь расстроить сестер.

— Хочешь, я останусь с тобой? — спросила Эверли.

— Нет. Все в порядке, девочки. Я вернусь утром, чтобы поехать вместе на кладбище.

Эверли внимательно посмотрела на меня. Я знала — она всегда чувствовала вину из-за того, что именно я была рядом с мамой, когда она умерла. Папа уговаривал меня поговорить об этом с кем-то, но я никогда не видела в этом смысла. Правда в том, что я была именно там, где хотела быть. Я бы повторила все снова, только чтобы провести с ней то время. Как бы ни было грустно, мама чувствовала биение моего сердца, когда сделала последний вдох. Она ушла не в одиночестве.