Альфа волк - Кэролайн Пекхам

тьму внутри себя, как не смог бы вырезать собственное сердце и продолжать жить. Я был таким, каким был. И большинство преступников находились здесь по веской причине. Если бы я решал, я бы тоже с удовольствием запер их всех и выбросил ключ. Но я догадывался, что есть несколько достойных спасения. И среди них оказалась Розали Оскура. Может быть, Пайк почувствовала, что она не кровожадная тварь, которую следует любой ценой держать подальше от улиц. Может, она увидела то же, что и я: девушку, которой здесь не место.

Поэтому я сел в задней части терапевтической комнаты, где на стульях по кругу расположились двадцать заключенных. Розали была среди них и ждала, пока каждый по очереди рассказывал о тяжелом опыте из своего прошлого.

Большую часть занятия она с интересом слушала своих товарищей по заключению, казалось, с искренним уважением относясь к тому, через какое дерьмо пришлось пройти некоторым из них.

Рядом с ней на ногах стоял заключенный номер сто двадцать один — огромный перевертыш Медведя, которого все называли Пудингом. Хотя, согласно записям, его звали Найджел Мунсайт. Всем в комнате было до смерти скучно из-за истории, которую он рассказывал со скоростью ноль целых ноль десятых мили в час. Это было охренительно мучительно.

— …конечно, это было тогда, когда у меня была коллекция ложек. Четыреста двадцать восемь серебряных ложек, сделанных во времена Дикого Короля. Там были не только ложки с его эмблемой. Были и всевозможные ножи. Ланчевые ножи, ножи для стейков, обеденные ножи, ножи для масла, ножи для рыбы, десертные ножи…

— И что же травмирующего было в этой истории, Найджел? — спросила миссис Гамбол. Она была тюремным психотерапевтом, перевертышем Рустианской Овцы, с туго завитыми белыми волосами и мелкими чертами лица, не считая больших глаз.

— Ну, как я уже говорил, — продолжил Пудинг. — Моя коллекция серебряных ложек была в то время моим самым ценным кладом, но мой брат Теодор уже как много лет положил на нее глаз. Ему всегда нужны были мои ложки. И однажды… он их получил. — Он тяжело вздохнул. — И это было очень, очень, очень… очень травмирующе.

Он сел обратно, и один заключенный захлопал, а все остальные хранили гробовое молчание, до тех пор, пока хлопающий не остановился.

— Звучит очень ужаааасно, — сказала миссис Гамбол, ее голос стал похожим на овечье блеянье на последнем слове. — Спасибо, что поделились. — Она указала на следующего парня, и я почувствовал, как все в комнате подавили стон — и я в том числе, — когда встал Двадцать Четвертый. Или Планжер, как все его называли.

— Ну, у меня плохая история, — объявил Планжер.

— О боже, она действительно плохаааая? — спросила Гамбол, ее глаза стали еще шире.

— Довольно плохая, мэм, — согласился Планжер, поправляя материал вокруг промежности. — Видите ли, мой папа был злым парнем. Он всегда говорил, что я неправильный, и заставлял меня спать в сарае. Полетиусы появляются в своем Ордене юными и, как правило, разбегаются от своих семей еще до того, как пробуждается их магия. Поэтому я привык быть вдали от семьи, оставаясь в сарае большую часть времени. В общем, один парень по имени Джимми из моей школы часто приходил к нам в сарай, приводил друзей и пил самогон. Он не разговаривал со мной в классе, но когда приводил кого-нибудь, всегда разрешал мне наблюдать за ними из стога сена, лишь бы я вел себя тихо. Однажды Джимми принес в амбар большую ванночку шоколадного мороженого, которое уже начало таять на теплом ночном воздухе. У меня спе-ци-фи-чес-ка-я любовь к шоколадному мороженому, — промурлыкал он, и от его слов у меня по коже поползли мурашки. — Он поставил ванночку, пока они все начали возиться, и я решил, что это хороший момент, чтобы наконец понравиться им. Я ждал подходящего момента, придумывая, как произвести на них впечатление. И я понял, что есть один способ, который точно покорит их. — Он улыбнулся, и от этого зрелища я неловко дернулся на своем месте. — Никто никогда не обращал на меня о-со-бо-го внимания, поэтому, когда я спрыгнул с сеновала и снял с себя одежду, чтобы показать им свой коронный номер, они не поняли, что я был у них за спиной, пока я не заорал.

— Они смеяяяялись над тобой? — спросила Гамбол, грустно нахмурившись.

— Нет, мэм, — сказал Планжер, подняв подбородок. — Они молча наблюдали, как я откинул крышку с ванночки с мороженым Джимми и окунул свою палочку макания36 в прохладное лакомство. Потом я встал с мороженым, покрывающим мой поршень37, и наклонился, слизывая каждый кусочек — я, знаете ли, очень гибкий. — Он наклонился, имитируя то, что делал в тот день, с добавлением чавкающих звуков, от которых у меня в горле поднималась желчь.

— Клянусь гребаной луной, — пробормотал я, пока Гамбол делала бешеные пометки в своем Атласе, а все смотрели на него с ужасающим отвращением.

Двенадцать отодвинула свой стул от него, что само по себе было подвигом, поскольку она уже отодвинула его как можно дальше от него, когда они заняли свои места, и ей пришлось заставить парня, сидевшего на стуле рядом с ее, тоже отодвинуться. Выражение полного отвращения на ее лице в точности отражало мои собственные мысли по поводу этой истории, и на полминуты, когда она встретилась с моим взглядом, мне показалось, что мы чем-то поделились. Конечно, через секунду ее губы скривились, напомнив мне, что она относится ко мне с таким же презрением, как и к Двадцать Четвертому, и я проклял себя за эту ошибочную, бессмысленную мысль, когда она отвела взгляд, словно я ничего для нее не значил. Именно этого я и хотел. Очевидно.

— После этого никто больше не приходил в амбар, так что, наверное, я все сделал неправильно, — грустно сказал Планжер, выпрямляясь. — С тех пор я довел свой трюк до совершенства, так что больше никогда не допущу ошибок. Если есть какие-то пожелания, я с радостью их выпол…

— Спасибо, — быстро сказала Гамбол. — За то, что поделились. Но сейчас мы перейдем к Розали. — Все, казалось, были благодарны, когда Планжер сел, а я посмотрел на Двенадцать, чей нос все еще был сморщен от отвращения. Она на мгновение встретила мой взгляд, и мое горло сжалось, когда она поднялась на ноги и повернулась к Гамбол.

Она сцепила пальцы, похоже, нервничая, и это привлекло мое внимание, словно она только что вцепилась в мои волосы. Я сел ровнее и нахмурился, когда она начала свой рассказ.

— Когда мне было двенадцать, мне пришлось на время переехать