Травма - Оля Олич

и разлагающимися телами друзей, с кровавыми глазами и булькающей в ртах кровью. Пот, холод, апатия и мечта – лишь бы пуля угодила туда, откуда ее уже не вынуть без последствий. Я мечтаю о смерти, такой желанной и сладкой, что начинаю напоминать себе безумца.

Шеффилд сумел разбудить меня, только когда со всех сил ударил по лицу. Ему пришлось постараться, чтобы я вскочил и уставился на него. Оказалось, что я кричал во сне и пытался схватиться за винтовку. К счастью, она была в стороне от меня. Я боюсь представить, что случилось бы, будь она рядом. Застрелился бы сам или прикончил парней?

Пока умалчиваю. Снова не сплю и начинаю видеть разное. Я уже не могу быть солдатом, но не хочу в этом признаваться. Голова просто гудит, рвется на части, мозг отказывается функционировать. Отовсюду слышу разные звуки, шорохи и голоса. Крики целых десятков парней, хотя вокруг только палатка и нас трое. Дастин боится за меня, я вижу это, но не хочу соглашаться с ним. Маркус по нескольку раз на день ходит в штаб. Ни единого письма за пару месяцев.

Психиатр сказал несколько крутых слов, но я не слушал его. В общем, проблемы с головой – неудивительно ни капли. Блэйк снится мне опять. Я не могу выкинуть из памяти сцену его смерти. Эту гребаную агонию и страх в его глазах, когда он выплевывал внутренности и рыдал от боли, и ему не помогал морфий. Он сломал ногти о землю, стер пальцы об куски обломков, которые находил, пока я тащил его к хамви.

Становилось все херовее и херовее. Я умоляю себя выздороветь, но это была только тупая попытка избежать возвращения домой.

Интересно наблюдать за тем, как капли из разбитой головы падают на листки дневника и остаются на нем. Удивительно, как отпечатки пальцев приклеиваются красными пятнами на бумагу. Блядь, я с ума схожу. Чертова война, чертова армия, чертова жизнь. Я бы застрелился, но это слишком просто.

Командование приняло решение о моем возвращении домой. Себастьян, оказывается, давно в Штатах – у него случился приступ, чувак чуть не положил командира. Все мы больные, брошенные придурки. У Себа сорвало крышу. У меня та же проблема. Пора домой.

В аэропорту слишком много людей. Гул этой толпы кружит голову, забивает мысли чужими проблемами. Я слушаю их, пока жду Маркуса. Он ушел за алкашкой в дьюти-фри. Отец съехал, оставил мне дом и не хочет видеться. Мать не берет трубку. Мысль поганая, но интересная: лучше бы я подорвался и от меня остались бы только ошметки. Тогда не пришлось бы восстанавливать прежнюю жизнь, ту, какой она была до войны.

Да пошло оно все».

Я долго сидела и молча смотрела на свои руки. В небольшом кармашке-вкладыше было сложено несколько бумажек. Одна из них порвана пополам, и мне пришлось собрать ее обратно.

На обрывках были смазаны слова, видимо, написаны гелевой ручкой. Это был листок из другого дневника.

На нем едва разборчивым почерком были выведены слова. Напоминали они строчки из песни, но я не знаю ни исполнителя, ни текста:

Воздух теплый. Я слышу ветер и деревья. Я знаю, что я там, но я никогда там не буду. Ветер тих этой ночью, вода мала, и я знаю способ. (Я никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас.)

Это странное чувство беспомощности, накинувшееся на меня после прочтения его дневника, стало какой-то словесной ловушкой. Не осталось ничего, кроме опустошенности и попыток осознания того, что происходило в голове Майка в то время, когда он писал этот дневник. Видимо, заполнялся он в последний год службы, и именно тогда, судя по некоторым страницам, ему стало хуже.

Страницы в крови, грязи, деформированные от влаги, истертые и разорванные. Вырванные листы.

Там же была фотография. Небольшая, сложенная в несколько раз. На ней – Майк с каким-то парнем. Черные короткие волосы, низкий, с темными глазами и широченной улыбкой. Они обнимались, стоя на фоне пустынного горизонта, где поодаль виднелись заборы и огромная площадка, в тренировочной форме без какого-либо оружия.

Майк так же улыбался, его рука была зататуирована лишь наполовину. Видимо, этой фотографии уже достаточно лет. Сзади был загнут краешек и осталась кривая подпись: «Для Майки от Криса Блэйка. И пошел ты на хер».

Я с трудом смогла посмеяться, но это было тем, что некоторые называют мужским чувством юмора. Тяжело, но с усилием я перевела дыхание.

В маленьком кармашке было еще пару отрывков, в основном статьи об операциях США в местах боевых действий и почтовая марка из нашего штата.

Я решила, что не буду спрашивать у Майка о том, кто такой этот Крис Блэйк, потому что все и так было ясно. Если он так тщательно оберегал этот дневник и сейчас дал мне его прочесть, то это значит для него очень многое.

Ввязываться в то, что он хранит в душе, я не стану. Если будет нужно, расскажет сам.

Майка так сильно травмировала служба, но возвращаться домой он не хотел, потому что его здесь никто не ждал. Мне становилось так грустно и больно, что тяжело было и дальше смотреть на его дневник. Я аккуратно положила фотографию и обрывки бумаги обратно, закрыла записную книжку и положила ее на стол.

Ох, Майк, может, если бы мы встретились раньше, у нас был бы шанс все исправить до того, как все начало рушиться?

К сожалению, сейчас об этом уже бесполезно думать. Мне захотелось вернуться в город, обнять его и Глорию и поехать на озеро…

Грохнуться в воду, чтобы она залила уши, и пробыть там несколько секунд – под ледяной водой, далеко от этого мира и его проблем.

Надеюсь, мама не будет расстроена, если я так рано уеду, к тому же Глории, скорее всего, потребуется помощь.

Майк не пишет, и это меня тоже напрягает.

Надо возвращаться, но странное, заглушающее любые другие мысли чувство тревоги не дает мне покоя.

Может, я просто стала параноиком?

Глава 45. Дальше некуда

Пусть и время, проведенное дома с мамой, было не таким продолжительным, как хотелось бы, она не была против моего отъезда: обняв меня напоследок, она дождалась, пока я сяду в машину.

– Напиши, как приедешь, – широко улыбнулась она, – а потом сможете вместе с Майклом приехать ко мне в гости! Приедете же?

– Очень надеюсь. – Усмехнувшись, я завела двигатель и включила радио. – Давай, мам, я отпишусь!

– Пока, Эш!

Вечер был