Книжный бойфренд - Дана Джей

Комок подступает к горлу, когда я чувствую, как во мне вскипает ненависть. Она живет глубоко внутри и с каждой секундой разрастается все больше. Я едва могу ее контролировать.

Дыхание становится прерывистым, кулаки сжимаются. Каждое воспоминание о том, через что ей пришлось пройти из-за него, лишь сильнее разжигает во мне пламя. Я хочу заставить его заплатить. За каждую украденную у нее улыбку, за каждую пролитую из-за него слезинку.

Он поднимает взгляд — его глаза широко раскрыты от паники. Возможно, он молит о пощаде, но во мне нет сострадания. Не к нему. Не к тому, кто разбил сердце этой женщины. Он ничто. Лишь грязь под моими ботинками. И я дам ему это понять.

Я смотрю на него с наслаждением, впитывая страх в его глазах. Его дрожь и беспомощность на лице выражают все то, что он ей причинил. Теперь жертва — он. Но вместо ожидаемого удовлетворения я испытываю лишь презрение. Глубокое, всепоглощающее презрение.

Мысли возвращаются к Розмари — к ее опухшим от слез глазам, к тихому отчаянному всхлипыванию, разрывавшему мое сердце. К детским строкам, в которых она излила всю свою боль, будучи сломленной и обиженной. Ее боль оставила шрамы и во мне.

И снова я чувствую, как поднимается необузданный гнев. Он накатывает волнами, разрастается, на мгновение утихает, но возвращается с новой силой.

Сейчас, глядя на это существо, мой гнев неумолим и бушует, как пламя в костре. Это больше, чем просто ярость — это огонь, пожирающий меня изнутри. Он не отступит, пока я не верну Розмари то, что он у нее отнял.

Как человек может стать таким? Каким чудовищем нужно быть, чтобы так поступить с ребенком? Со своей собственной плотью и кровью? Как в человеке может жить тьма, способная разрушить детскую невинность?

Он не заслуживает ни секунды моего внимания. Пусть часть меня жаждет видеть его страдания и хочет, чтобы он заплатил за ее пролитые слезы — но он этого не стоит. Не стоит того, чтобы заставлять Розмари ждать. Не заслуживает мучительной смерти. Он ничего не стоит. Он — ничто.

Этому человеку, этому ничтожеству, больше нет места в моем мире. В моем сердце, занятом сбором осколков Розмари, нет места даже для одной только мысли о нем.

— Тебе повезло, старик, — говорю я наконец. — Я покончу с этим быстро.

Мой мотоцикл ждет. Я подхожу, чувствуя холод металла под пальцами, когда обхватываю руль. Это прикосновение успокаивает и возвращает самообладание, в котором я сейчас нуждаюсь.

Сажусь, завожу двигатель и даю ему взвыть несколько раз. Глубокий рев эхом разносится в тишине, словно обещание, которое должно быть исполнено. Одного этого звука достаточно, чтобы его напугать. Он понимает — настал его последний час, и это странным образом приносит мне удовлетворение.

Медленно нажимаю на газ и трогаюсь с места. Веревка, привязанная к мотоциклу, натягивается все сильнее, я чувствую вес этого жалкого существа, повисшего на дереве по моей воле. Его медленно поднимает в воздух. Он борется, дергается, извивается, отчаянно пытаясь избежать своей смерти.

Но я знаю — смерть стояла рядом с ним с самого начала, с той минуты, как наши пути пересеклись. Это не займет много времени. Несколько секунд — и все закончится. Он безвольно повиснет передо мной.

Выключаю двигатель, и внезапная тишина почти опьяняет. Ветер тихо шумит в кронах деревьев, но других звуков нет. Ничего, что говорило бы о жизни в его теле. Он мертв. Окончательно. Убит моей собственной рукой.

Я медленно слезаю и оставляю его висеть, уже не думая о нем. Все кончено. Буря внутри утихает, но я чувствую неожиданную пустоту, словно потерял что-то, чем никогда не хотел владеть.

Возвращаясь в коттедж, я погружаюсь в тишину. Розмари сидит на старом стуле, ее взгляд устремлен куда-то вдаль.

Пустая оболочка. Силуэт.

Я осторожно приближаюсь к ней, словно мое присутствие может ее сломить. Она выглядит настолько уязвимой, что у меня сжимается сердце.

Опускаюсь на колени рядом, нежно кладу руку на ее колено и на миг задерживаю дыхание. Ее кожа прохладная, почти прозрачная — я боюсь, что она рассыплется от малейшего прикосновения. Но она здесь. Она все еще со мной. И я сделаю все, чтобы защитить ее, чтобы больше никогда не позволить ей страдать.

— Розмари, ты меня слышишь? — шепчу я.

Она не двигается. Но потом, очень медленно, едва заметно кивает. Ее пустые, потерянные глаза ищут мои. По телу пробегает дрожь, и вдруг она наклоняется вперед, обнимая меня.

Это не крепкое объятие — скорее последняя опора, за которую она цепляется, последняя искра силы в ее измученном теле. Ее руки кажутся тяжелыми, но я крепко держу ее, давая понять, что я здесь. Что останусь с ней. Навсегда.

Все во мне стремится вернуть ей украденный мир, защитить от любой боли.

— Я люблю тебя, моя королева, — эти слова звучат в моей голове, но я шепчу другое. Слова, важные именно сейчас, в этот момент. Слова, за которые она сможет ухватиться, когда все остальное рухнет. — Теперь все будет хорошо, — я касаюсь губами ее волос.

Она тяжело вздыхает и придвигается чуть ближе.

— Да… да, так и будет, — едва слышно отвечает она, словно пытаясь убедить не только меня, но и себя. И это сейчас самое главное.

48

ВЭЙЛ

Прошло две недели после событий в коттедже. Две бесконечно долгих и мучительных недели, перевернувших все с ног на голову. Розмари изменилась до неузнаваемости.

Она больше не говорит, просто существует. Проходит сквозь дни как призрак — физически она здесь, но в ее глазах пустота. Любая попытка достучаться до нее словно разбивается о невидимую стену.

Я перепробовал все. Мой мир теперь вращается только вокруг Розмари. Работа отошла на второй план, поскольку я умеею добывать деньги, не работая официально. Я хакер, способный переводить средства с чужих счетов на свои. Это дает мне возможность быть с ней и помогать ей восстанавливаться.

Я постоянно рядом. Она не отталкивает меня, но и не принимает. Я стараюсь говорить с ней, обнимать, когда молчание становится невыносимым. Но никакой реакции. Ни слез, ни криков. Она словно принимает мое присутствие автоматически, без эмоций — как запрограммированный механизм, которому приказано просто существовать.

Однако я смог сделать одну вещь — вернуть ее к письму. Она снова села за стол и начала изливать свои истории на бумагу, страница