Парижский роман - Рут Райшл

– Лунные рыболовы! – восхитилась Люси. – Мы – лунные рыболовы.

Это звучало так романтично, что Стеллу слегка разочаровал вид Ванва, оказавшегося не чем иным, как местом распродажи подержанного барахла. Рынок растянулся на несколько кварталов. Жюль уверенно повел их мимо столов, заваленных надколотым фарфором, обогнул мужчину, игравшего регтайм на шатком пианино. Бросив в его чашку несколько франков, Жюль направился к киоску, где продавались старые гравюры.

Продавец был явно польщен, увидев его, но, когда Жюль объяснил, что ищет, покачал головой.

– Сегодня никаких картин. Извините. Попытайте удачи там… – И он указал на другую сторону улицы, где его коллега расставлял на столе статуэтки. – На той неделе он купил несколько картин маслом. Может, у него что-то и найдется.

Стелла подалась вперед, пытаясь следить за разговором, а тем временем Люси, заметив стол с игрушками, побежала их рассматривать. Когда Стелла оглянулась, девочки не было. Где она? Стелла пробиралась сквозь толпу, громко выкрикивая ее имя. Тревожно озираясь, она споткнулась перед киоском со старинными швейными машинками и упала, ободрав ладони и коленки. Отряхнувшись, побежала дальше. Минуя прилавок с музыкальными инструментами, она задела его, так что скрипка без струн чуть не упала – Стелле чудом удалось подхватить ее у самой земли.

Люси нигде не было видно. Стелла в отчаянии металась по рынку, расталкивая прогуливающихся покупателей, и во весь голос звала ее. Пианист продолжал бренчать свой регтайм; дребезжащий звук пианино превратился в саундтрек к кошмару. Стелла чувствовала, как сердце выскакивает из груди, и в отчаянии всматривалась в толпу, пытаясь разглядеть кудрявую светлую головку. А что, если Люси выбежит на проезжую часть? Девочка, казалось, растаяла в воздухе.

Чувствуя, что ей все труднее справляться с паникой, Стелла заставила себя остановиться и сделать несколько глубоких вдохов. Люди не исчезают бесследно. Люси должна быть где-то рядом, она наверняка здесь. Стелла согнулась и уперлась расцарапанными руками в кровоточащие колени, пытаясь подавить страх. Когда она наконец подняла голову, то увидела Люси, сидящую на корточках на тротуаре, буквально в нескольких метрах от нее. Облегчение было таким внезапным и ошеломляющим, что Стелла чуть не потеряла сознание.

– Ты что, не слышала? – У нее задрожал голос. – Я тебя искала. Я так переволновалась.

Люси не отвечала. Она смотрела прямо перед собой, на картину, прислоненную к ломберному столу. Девочка ткнула в ее сторону пальцем, потом коснулась полотна.

– Это она. – И Люси отодвинулась, чтобы дать Стелле посмотреть.

Неужели? Стелла не могла заставить себя посмотреть в ту сторону, куда указывала Люси; от этого так многое зависело! Вместо этого она уставилась на женщину, толкавшую перед собой коляску с ребенком. Мальчик расплакался, и мать дала ему соску.

– Regardе, – мать указала на картину, – la belle dame[82].

Ребенок перестал плакать, женщина двинулась дальше.

– Это Викторина, – настойчиво повторила Люси, – правда же?

Стелла провожала глазами женщину с коляской, пока ее не поглотила толпа, и только потом решилась взглянуть на картину.

Это была не она.

– Она совсем не похожа на Олимпию, – сказала Стелла.

Она подходила все ближе, пока не приблизилась вплотную к элегантной даме в желтом шелковом платье. Эта женщина была зрелой и очень уверенной в себе, с кремово-белыми плечами, длинной шеей, высокомерно-презрительным лицом. Могла ли такая знать трудные времена? Нет, это определенно не Викторина. Потрясение было сильным.

– У нее рыжие волосы, – не сдавалась Люси.

– Да, рыжие. Но это богатая женщина. Разве по ее виду можно заключить, что она жила в самых бедных кварталах Парижа?

Стелла вспомнила, как Гюисманс описал улицу Мэтр-Альбер и простыни сифилитичек.

– Но ее лицо! – настаивала Люси. – Лицо ведь то же самое.

Стелла всмотрелась в картину, сосредоточившись на холодном, оценивающем взгляде модели. И вдруг увидела сходство. Неужели это возможно?

Теперь обе смотрели на картину, ища Олимпию, то есть Викторину. Люди спешили мимо, занятые своими делами. Над ними летали обрывки разговоров. Глядя на морщинки на лице и шее женщины, Стелла подсчитала: автопортрет Викторины был принят на Салоне в 1876 году, так что ей было уже сильно за тридцать. Когда Мане писал «Олимпию», Викторина была еще подростком. За двадцать лет человек может сильно измениться. Стелла сосредоточилась на глазах. И решила, что они могут принадлежать Викторине.

– Смотри! – Люси указала на верхний левый угол холста.

– Что? – спросила Стелла.

– Смотри же! – не отставала Люси.

Стелла прищурилась. Там была подпись, очень бледная, едва различимая. «В. Мёран».

У Стеллы перехватило дыхание. Невероятно, невозможно поверить, что они смогли найти картину так быстро.

– Ça vous plaît? Вам нравится? – Заметив их интерес, подошел владелец киоска. Он окинул их быстрым взглядом, оценивая покупательную способность. Потом наклонился к Люси.

К киоску начали подходить люди, чтобы, стоя на почтительном расстоянии, понаблюдать за сценой.

– Она так похожа на фотографии моей прабабушки. – Люси одарила продавца подкупающей улыбкой.

– Ну, тогда, – воскликнул он, явно играя на публику, – вам обязательно нужно ее взять. Я предложу хорошую цену.

К тому моменту, как их нашел Жюль, сделка уже была заключена.

– Правда ведь, она точь-в-точь как прабабушка? – И Люси подмигнула Жюлю.

– Точно, как моя дорогая мамочка! – серьезно ответил он. А затем, повернувшись к владельцу, спросил, не было ли в этой партии других картин.

Почувствовав, что назревает удачная сделка, мужчина повел Жюля и Люси. А Стелла, не желая ни на миг расставаться с Викториной, уселась на тротуар рядом с картиной.

Она не могла оторвать глаз от лица Викторины. Позируя для Олимпии, Викторина – обнаженная девочка-подросток – смотрела вызывающе, бросая вызов тем, кто ее осуждал. Но эта Викторина была взрослой женщиной, которая давно переросла те проблемы и переживания. Теперь для нее имело значение только ее мнение. Она придумала себя, создала себя и знала себе цену.

Стелла поймала себя на том, что улыбается. Ах, если бы мужчины, которые нападали на «Олимпию», увидели и поняли этот портрет, они бы сразу сожгли его. «Смотрите на меня, – говорила миру Викторина, – я – личность».

Вернулись Жюль и Люси, грустно качая головами.

– Там ничего, – сообщил Жюль. – Викторина была талантливой художницей, а остальные картины – мусор. Но вы нашли то, что по-настоящему важно, так что не будем жаловаться.

Он всмотрелся в лицо Стеллы.

– Как вы себя чувствуете?

– Я счастлива, – призналась Стелла. – Я ужасно боялась, что ее автопортрет станет для меня разочарованием. А это – я даже надеяться не могла на такое. Викторина одержала победу! Она достигла своей цели, состоялась как художник и как человек. Я хочу это отпраздновать.

Жюль непостижимым образом сразу понял ее.

– Вы