Вознесенная - Паркер Леннокс

Я прижала ладонь к прохладному стеклу, пытаясь успокоиться, удержаться от странной пустоты внутри. Где же вина? Где ужас? Где та часть меня, что должна была страдать от того, что я отняла жизнь? Вместо этого осталась лишь пустота.

— Во что я превращаюсь? — прошептала я своему отражению, почти ожидая, что оно ответит чужим голосом.

В отражении стояла женщина, которую я и узнавала, и нет. Ее глаза были выжжены лихорадкой и решимостью, кожа все еще хранила мягкий румянец исцеляющей магии Мирии, челюсть была упрямо сжата.

Двадцать шесть лет личности осыпались за считаные недели, обнажая более твердое ядро, как прилив, смывающий песок и открывая породу, что всегда лежала под ним.

Я стояла в чужой одежде, восстановленная божественной магией, и пыталась понять, какая версия меня настоящая — деревенская девушка, смеявшаяся с друзьями у костра, или убийца, что теперь носит ее кожу.

Рубашка Зула спадала до середины бедер, напоминая о моем нынешнем полураздетом виде. На столе кто-то оставил мягкую, куда более практичную, чем все в этом гардеробе, одежду. Я схватила брюки и натянула их. Слишком длинные, слишком свободные. Я закатала штанины и туго затянула ремень на талии.

Босиком я прошла по коридорам дворца. Следуя запаху соли и моря, вышла за главные ворота. Солнце низко висело над горизонтом — огромный красный диск, отбрасывающий длинные тени на черный песок. Вдалеке я увидела знакомую походку Маркс, ее силуэт был отчетливо различим на фоне кровоточащего неба.

— Интересный выбор наряда, — сказала Маркс, когда я подошла. — Ты по дороге ограбила пугало?

Я фыркнула.

Она наконец посмотрела на меня внимательнее, окинув взглядом заимствованную одежду и приподняв бровь.

— Значит, ты все-таки решила вернуться в мир живых.

— Разочарована? — бросила я.

— Опустошена. У меня были планы на твою комнату, — тон ее был сухим, как пыль, но в глазах мелькнуло облегчение.

Мы пошли вдоль кромки воды, волны омывали ступни, смывая наши следы на обсидиановом песке.

— Испытание, — сказала я наконец. — После маяка. Расскажи, что произошло.

Маркс пнула обломок коряги, отправляя его кувыркаться в прибой.

— Да нечего особо рассказывать. Мы с Кайреном прошли и стали ждать. И ждать, — в ее голосе появилась острота. — Домен разваливался, небо трещало, как скорлупа яйца, земля пыталась проглотить саму себя. Настоящий это-нахер-конец-света.

— Сколько вы ждали? — спросила я, помня о долге перед ними.

— Достаточно, чтобы решить, что вы оба мертвы, — она старалась говорить бесстрастно. — А потом появился твой брат, таща тебя, как мешок зерна. Ты выглядела… — она замолчала, подбирая слова. — Плохо. Очень плохо.

— Но мы выбрались, — я попыталась нащупать оборванные воспоминания, но нашла лишь темноту.

— Едва. Последними. Портал уже рушился, когда… — она резко замолчала и бросила на меня косой взгляд. — Когда появился Зул.

Мой желудок сжался.

— И?

— Он посмотрел на тебя, разорвал в реальности новую дыру обратно в Дракнавор и призвал тех душеподобных тварей, чтобы они перенесли вас, — она замолчала, наблюдая за моим лицом. — Забавно вот что. Как только мы вернулись сюда, он их отпустил. Взял тебя сам. Ни слова никому не сказал, просто ушел к дворцу с тобой на руках. Очень драматично.

Я нахмурилась, не зная, как к этому относиться.

— Я его подопечная. Если я умру, это плохо на нем скажется.

— Ну конечно, — тон Маркс ясно давал понять, что она не поверила ни слову. — Поэтому ты в его одежде?

— Я так проснулась. Конец истории.

— Ну да. А то, что ты пахнешь им? — ее взгляд был беспощадным.

Я и не замечала, пока она не сказала, но это было правдой. Глубокий древесный аромат с легкой ноткой цитруса въелся в ткань, в мою кожу.

— Это его рубашка.

— Слушай, я обеими руками за опасные связи. Боги знают, у меня их было достаточно. Но это? Это самоубийство, только с лишними телодвижениями.

— Между нами ничего нет, — я прямо встретила ее взгляд, заставляя поверить мне.

— Пока что.

— Никогда не будет, — слова вырвались жестко. — Он высокомерный, контролирующий, и рядом с ним мне хочется кого-нибудь прибить.

— По-моему, это и есть прелюдия.

— Маркс.

— Я серьезно. — Темные глаза удерживали мои, без тени юмора. — Он твой ментор, ты смертная, и, кстати, божественный мир буквально убьет вас обоих за нарушение божественного закона.

— Ты драматизируешь.

— Правда? — она снова пошла вперед. — У тебя и так достаточно секретов, чтобы не добавлять в список еще и «трахаюсь с божеством».

Напоминание о моих других тайнах заставило меня поморщиться.

— Кстати об этом…

— Твоя кровь. Сигилы, — она смотрела на горизонт.

Это был не вопрос. Я остановилась, подбирая слова, чтобы и не соврать, и не выдать правду.

— Маркс…

— Не нужно, — она подняла руку. — Эта тварь чуть нас не убила, потому что ты не могла — не хотела — использовать свою кровь для оберегов.

— Я знаю, — признание вырвалось, словно в горле набилось стекло.

— Выглядело так, будто ты скорее умрешь, чем позволишь крови пролиться. Если так, то это твое право, наверное, — сказала она осторожно и сдержанно.

— Это не повторится, — пообещала я, и это было правдой.

— Как ты можешь это гарантировать?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Потому что позабочусь об этом.

Прищурившись, она долго меня изучала.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать, — я не отвела взгляда.

Волны заполняли тишину между нами, их ритм почти гипнотизировал. Наконец Маркс вздохнула, и этот звук утонул в шуме прибоя.

— Ладно. Но если мы умрем из-за того, что ты скрываешь, я прокляну твой призрак. Серьезно. С особой яростью. Навечно.

— Справедливо.

— Не то чтобы я сама не хранила секреты, — сказала она, продолжив шагать вдоль берега.

Я изучала ее профиль — резкие линии лица, сжатую челюсть, постоянное напряжение в плечах.

— Да?

Она пнула ракушку, отправляя ее скользить по песку.

— Мои родители были… набожными. Одержимо набожными, — она засмеялась, но в смехе не было веселья, только хрупкий надлом от старых ран. — Вся наша деревня такой была. Одно из тех мест, где жрецы живут круглый год.

— Звучит удушающе.

— Это еще мягко сказано, — она пожала плечами. — Мать будила нас на рассвете для молитв. Первый свет Олинтару, разумеется. Потом подношения Давине перед завтраком. Полуденные обеты Пиралии. Вечерние песни Сирене, — ее пальцы сжались на куске дерева, и я услышала, как он треснул. — Каждая минута каждого дня была занята поклонением.

— Когда ты поняла, что у тебя есть силы? — спросила я, искренне желая понять