Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться - Лилия Орланд

Лисовский лежал на столе. Его бледное лицо заострилось, под глазами пролегли тени. Но я себя убедила, что это от свечей. Правда, о выступивших на висках каплях пота такого уже сказать не смогла – несмотря на две жаровни, температура не поднималась сильно выше уличной.

Ветер трепал матерчатые стенки. С каждым порывом в щели полога влетали снежинки и таяли там же, у входа.

В палатке собрались лишь хирурги, которые будут проводить операцию, их помощники, двое офицеров, которых я уже видела на дуэли, и священник.

Судя по тому, что он стоял в углу, теребя потрёпанную епитрахиль и испуганно косясь на Катукова, привезли батюшку едва ли не силой.

– Отец Георгий, мы готовы, – кивнул ему офицер.

– Неможно это, – неожиданно звучным для сухонького старичка голосом заговорил священник. – Место неосвящённое, жених с невестой без исповеди и причастия.

– Батюшка, то моя последняя воля, исполните, – попросил Андрей хриплым шёпотом.

Отец Георгий иначе оглядел палатку, похоже, только сейчас понимая, почему находится именно здесь. Выражение из испуганного стало неодобрительным, он покачал головой. Я была с ним согласна, стоило потратить пару минут и объяснить человеку, чего от него хотят.

– Свечи горят, хорошо, – выходя из угла, произнёс батюшка другим тоном, – венцы ещё надобны.

Что за венцы? На венчаниях я прежде не бывала, почти не представляла, как они проходят. Хотя если исходить из логики, венец – это то, что венчает голову. Может, отсюда и название? Тогда у нас проблемы, ни одной короны или даже обруча в поле видимости не наблюдалось.

– Один венец есть, – сообщил Петухов, вынимая из ворота серебряный крестик на шнурке.

– И второй, – хрипло добавил Лисовский, протягивая ему орден в виде креста на чёрно-жёлтой ленте.

– Я не опоздал? – полог снова откинулся, и в палатку вошёл Михаил Данилович.

Я было скривилась, вот уж кого не ожидала увидеть на своей свадьбе. Однако сама просила у Петухова провести сложную операцию, на которую были способны только лучшие хирурги. А этот, несмотря на то, что отрицал пользу стерилизации, был лучшим. К тому же на одном из столов я заметила знакомый тазик, накрытый белой холстиной. Мешок соли рядом с кувшином, а ещё бутылку вина (видимо, мучимый совестью Николенька добыл из матушкиных запасов). Так что Лисовского будут оперировать при максимальной стерильности.

– Чего вы ждёте? – возмутился Михаил Данилович. – Начинайте. У вас не более получаса.

И встал у стенки, сложив руки на груди. Будто таинство обряда его не касалось, и он лишь готовился вытерпеть скучное ожидание.

– Господи, помилуй, – прошептал священник, осеняя себя крестом, и начал молитву.

Речь его поначалу звучала сбивчиво. Я даже слышала хриплое дыхание Андрея и завывание ветра снаружи. Затем голос батюшки окреп, обрёл уверенность и полился ладным речитативом. Мною овладело то трепетное чувство, что бывает лишь на службе в храме.

– Имеешь ли ты произволение благое и непринуждённое и крепкую мысль взять себе в жёны девицу Екатерину Повалишину, которую здесь перед собою видишь? – обратился священник к Лисовскому.

– Имею, – кивнул тот.

Я задрожала. Нет, это не обычная служба. Это моё венчание. Моя свадьба. Самая настоящая. Ведь если Андрей перенесёт операцию, мы будем мужем и женой. Нам придётся жить вместе, делить быт, постель и всё остальное. Готова ли я к этому?

– Раба божия? – по голосу отца Георгия я поняла, что он обращается ко