Бесконечные мы - Иден Батлер

— Мама! — она по-прежнему не удостаивала меня взглядом, сосредоточив все внимание на Дэмпси, нанося удар за ударом, пока его лицо бледнело, а глаза сужались. Она продолжала на него наступать, говоря вещи, которые имели смысл только для нее самой. — Прости, cher (фр.: милый), но это сказка, а мы живем не в выдуманном мире, — она на мгновение замолчала, и выражение ее лица стало бесстрастным, губы вытянулись в длинную линию, но она сжала челюсть, будто ее слова должны были быть приняты за правду. — Тебе пора держаться от нее подальше. Ради вашего же блага.

— Нет, — Дэмпси тяжело и шумно выдохнул. Я никогда не видела его настолько подавленным страхом. Серого цвета в его глазах стало больше, и он снова и снова проводил рукой по затылку, как будто ему приходилось сдерживать себя, чтобы не закричать. — Нет. Вы не можете так поступить, — мама, похоже, была с ним не согласна, она схватила меня за руку и потянула обратно на улицу, подальше от Дэмпси, но он продолжал следовать за нами. Когда он заговорил снова, его голос стал высоким и пронзительным. — Вы не можете меня выгнать. Вы не можете…

— Cher, как я могу тебя выгнать? — сказала мама, отпуская мою руку и поворачиваясь к Дэмпси. — Ты с нами не живешь. Тебе пора вернуться к своим. Быть со своими людьми.

— Вы не можете… Сьюки… — он остановился, протянул ко мне руку. Он почти коснулся моей руки, когда мама оттолкнула его руку и встала между нами, как каменная стена. Дэмпси отступил, и опустил взгляд, будто не смел на нее смотреть. Словно не мог вынести выражения ее лица, когда умолял. Его голос звучал хрипло. — Сьюки… она и есть мои люди. Вы… вы все — мои люди.

— Дэмпси, нет… — прошептала я, прикрывая рот ладонью. В тот момент он разбил мне сердце. Его жизнь и наша переплелись еще когда мы были детьми. Басти промывала его разбитое лицо, мама кормила его, когда его собственные люди этого не делали. А теперь она говорила ему, что он здесь больше не нужен. Выражение боли и печали прорезало его упрямый взгляд, слезы сделали его глаза стеклянными, я не могла этого вынести.

Мама вытолкнула меня из переулка, чтобы я не видела, что она сделает с Дэмпси, чтобы не знала, как именно она заставит его уйти. Но я слышала его слова отчетливо, и каждый звук разбивал мне сердце все сильнее.

— Она — все, что у меня есть, миссис Лануа. Сьюки — все, что у меня есть в этом мире.

Мы с Дэмпси были из разных миров. Мы двигались вместе, как выдры, плывущие бок о бок, позволяя миру вокруг накрывать нас, как волна, несясь и проходя через все. Все это время мы держались друг за друга. Но так поступают дети. Так поступали мы, когда были детьми и не знали о таких вещах, как семья, гнев и различия, которые разделяют людей. Мы не знали о деньгах, о бедности, о борьбе — потому что почти все, что нам было нужно, нам просто давали. Борьба тогда значила не больше, чем игра, в которую мы играли во дворе у Басти. Это было все, о чем мы беспокоились. Это было так же важно и так же реально, как и должно быть в жизни маленьких детей.

Но теперь мы уже не были детьми. Мы двигались к чему-то, чему я не могла дать имя, и посреди всего этого были те любопытные, выискивающие глаза и люди, решительно настроенные против всего, что могло удержать Дэмпси и меня вместе. Они ненавидели нас. Ненавидели за то, кто мы есть и кем хотим быть, даже если сами не понимали почему. Так было всегда, к лучшему или к худшему, и кто мы такие, чтобы менять то, как всегда вращался мир?

Я юркнула в магазин, желая свернуться калачиком и исчезнуть, желая, чтобы мир просто сдуло, пока от него не останется ничего. Но, прежде чем мое желание успело сбыться, за мной вошла мама, захлопнув дверь перед Дэмпси, перед всеми любопытными взглядами, перед всем водоворотом надежды, отчаяния и желания, и тогда я поняла, что мир никуда не денется, но потянет меня за собой.

Миссис Мэтьюс не умерла, пока не умерла. Мама сравнивала ее со старым петухом, который расхаживает, выпячивая грудь, дразня смерть, потому что она слишком сварливая, слишком упрямая, чтобы дать жнецу хотя бы намек на то, что готова покинуть этот мир. Я хотела быть такой же, как она, когда мои волосы станут белыми и редкими, а глаза поблекнут, сделавшись снежно-голубыми.

Надвигалась огромная буря, ее болезненное дыхание хрипело на ветру, а люди по всему городу строили свои планы. Одни собирались остаться и переждать, не боясь того, что может случиться, потому что что-нибудь всегда случается, так зачем бежать. Другие уже уехали, встревоженные спокойствием в воздухе и низкой тишиной, которая, казалось, за ночь расползлась по всему городу. Затишье перед бурей.

Мама считала, что лучше всего спрятать меня в Треме, где ни Джо Андрес, ни Дэмпси не смогут меня найти. Я понимала ее тревогу. Она была такой же, как и моя, но это не значило, что я была в восторге от того, что мама заперла меня именно в доме миссис Мэтьюс, и без того слишком тесном для нее и Бобби. Куда бы я ни шла или ни собиралась, Бобби шла следом. От моей маленькой сопровождающей не было никакого спасения, и мне приходилось выслушивать миллион чертовых вопросов о моем брате и о том, какие девушки, по-моему, ему нравятся.

К третьему дню и очередному заходу на тему «ах, Сильв такой…» я придумала план, как избавиться от этой надоедливой тени и вернуться в магазин моей мамы, к черту все заботы и опасности.

Я просто не могла больше выносить эти вопросы, эту суету и еще один допрос о моем глупом брате. Который, казалось, просто исчез с лица земли. Его, по крайней мере, не прятали в Треме. Сильв, держу пари, вернулся в мамин магазин, и продолжил выполнять заказы и заниматься деньгами вместе с дядей Ароном, будто мир вокруг не сотрясался и не вращался к своему концу.

Немного тряски я бы еще вынесла, но, похоже, единственное, что ждало меня впереди, это очередная партия в домино с Бобби и новые чтения Псалмов, чтобы унять тревогу миссис Мэтьюс о собственной скорой кончине. И буря, которая разразилась с новой силой.

Голос Бобби