Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

Чай оказался обычным. Тёплым, терпким, с чабрецом и смородиновым листом. Не Ягин правдивый, не обрядовый, не брачный. Просто чай после слишком длинной недели.

Сначала разговор шёл неловко. Тихон страдал за печью от желания вмешаться, Марья язвила больше по привычке, Велеслав отвечал слишком серьёзно, и от этого всё получалось почти мирно.

— Что будешь делать дальше? — спросила Марья, грея ладони о кружку.

— Восстанавливать старые границы. Проверять круги. Учить лес не принимать чужое согласие за настоящее.

— Хорошее дело. Запиши крупно на каждом грибе: сначала спрашивать.

— Грибы не читают.

— Значит, начни с них. У вас там явный провал образования.

Тихон из-за печи издал странный звук.

Марья обернулась.

— Что?

— Ничего. Просто Леший почти улыбнулся. Мне показалось, надо отметить исторический миг.

Велеслав посмотрел на домового.

Тихон тут же скрылся за печью.

— Я убираюсь. Молча. Как умный.

— Тренируется, — сказала Марья Велеславу.

— В молчании?

— В уме.

Позже они вышли на крыльцо. Тихон внутри начал убирать слишком громко: переставлял кружки, шуршал веником, покашливал и всеми силами показывал, что совершенно не подслушивает.

На улице было тихо. Лес за деревней стоял тёмной полосой, но больше не казался голодным. Просто присутствовал. Как большая сила, с которой теперь заключили новый договор и которой наконец напомнили, что люди — не дрова с ногами.

Марья прислонилась к столбику крыльца.

— Сразу скажу. Я не собираюсь становиться лесной хозяйкой, невестой Лешего, женщиной, которую теперь можно обсуждать официально, или кем там ещё деревня решит меня назначить.

— Я не прошу.

— А если попросишь?

— Сначала спрошу, можно ли просить.

Марья замолчала.

Ответ был не красивый, не громкий, не такой, о котором поют в свадебных песнях и спорят у колодца. Но он был правильный. Настолько правильный, что она не сразу нашла, чем прикрыться.

Внутри избы что-то упало. Тихон испуганно прошептал:

— Это не я! Вернее, я, но не специально!

Марья не обернулась.

— Я всю жизнь думала, что свободу надо защищать одиночеством, — сказала она тише. — Если рядом никого нет, никто не решит за тебя. Никто не потянет. Никто не назовёт заботой то, что на самом деле поводок.

Велеслав стоял рядом, но не близко. Он умел теперь это расстояние: достаточное, чтобы быть здесь, и достаточное, чтобы не давить.

— А теперь? — спросил он.

Марья посмотрела на лес.

— Теперь не уверена. Может, свобода — это когда рядом кто-то есть, но дверь всё равно открываешь сама.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я думал, границу можно держать только одному. Так надёжнее. Никто не ошибётся рядом. Никто не станет слабым местом.

— И как успехи?

— Долго держалась. Но не стала крепче.

Марья повернула к нему голову.

Велеслав смотрел не на лес, а на неё.

— Доверие не делает слабее, если оно добровольное.

Она усмехнулась, но мягко.

— Смотри-ка. Леший научился выводам.

— У меня был строгий учитель.

— Если ты про меня, то я беру оплату травами.

— Принесу завтра.

Слова прозвучали просто. Завтра. Не вечность, не клятва, не «судьба решила». Завтра — как возможность, которую можно принять или нет.

— Ты можешь прийти завтра, — сказала Марья.

— С травами или без?

— С травами. Но это не приглашение ухаживать.

— А что это?

Марья посмотрела на него, потом на дверь своей избы, потом на тёмный лес за его плечом.

— Приглашение прийти.

Пауза между ними стала тёплой. Неловкой, живой, без единого магического знака. Велеслав стоял достаточно близко, чтобы Марья чувствовала его присутствие, и достаточно осторожно, чтобы она могла отступить.

Она не отступила.

Сама сделала шаг ближе.

Он не потянулся сразу. Спросил взглядом, а потом голосом:

— Можно?

Марья подняла палец.

— Если ты сейчас спрашиваешь про поцелуй, то да. Если про свадьбу — я столкну тебя с крыльца.

Велеслав почти улыбнулся.

— Про поцелуй.

— Тогда можно.

Он наклонился.

И в этот самый миг с крыши раздался восторженный сорочий вопль:

— Целуются! Не свадьба, но близко!

Марья резко отступила.

Окно распахнулось, оттуда высунулся Тихон.

— Я её не звал!

Из-за забора поднялась мокрая зелёная макушка.

— Я тоже просто проходила! — шёпотом заявила Клава, держа тетрадку над головой.

За соседним плетнём кто-то слишком громко кашлянул.

— А я вообще козу искала! — донёсся голос Параски.

Коза с другого конца улицы возмущённо мекнула, явно не желая участвовать в оправданиях.

Марья медленно закрыла глаза.

— Велеслав.

— Да?

— Твой лес умеет запрещать сорокам говорить?

— Теперь научится.

— А деревне?

Он посмотрел на забор, за которым подозрительно тихо стало сразу несколько человек.

— Это сложнее.

— Тогда быстро. Пока вся деревня не принесла каравай.

На этот раз она сама взяла его за край кафтана и притянула ближе. Поцелуй получился коротким. Не сказочным, не обрядовым, не под крики лесных птиц о судьбе. Просто тёплым, настоящим и выбранным.

С крыши донёсся придушенный звук. Видимо, сорока боролась с запретом на комментарии и проигрывала достойно.

Марья отстранилась первой.

— Вот, — сказала она. — Без нити. Без обряда. Без Яги.

Из темноты у забора послышалось возмущённое:

— Я не смотрю, но горжусь! — крикнула Яга.

Марья вскинула голову.

— Вы-то откуда?

— Лесная граница рядом. Не кричи, а то все узнают.

— Уже все знают! — с другого конца улицы сообщила Параска и тут же добавила: — Я молчу!

Марья уткнулась лбом в плечо Велеслава на одно короткое мгновение. Не от слабости. От невозможности выбрать, кого первым придушить.

Он очень осторожно, почти не касаясь, положил ладонь ей на спину.

— Мне уйти? — спросил тихо.

Марья выдохнула.

— Нет. Теперь уже поздно. Они всё равно решат, что ты приходил официально.

— А ты?

Она подняла голову.

— А я решу сама.

Утро следующего дня Заречье встретило с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Получалось плохо.

Параска здоровалась слишком торжественно. Ульяна улыбалась слишком мягко. Сорока сидела на берёзе, зажав клюв крылом, и молчала так демонстративно, что Марья сразу поняла: запрет работает, но причиняет птице страдания.

На краю деревни Клава возилась с новой табличкой. Когда Марья подошла, кикимора гордо показала надпись:

«Дорога к свободному выбору».

По краям уже