Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

— Она накренилась.

— Она приобрела характер.

— Она могла упасть.

— Ты всё воспринимаешь слишком буквально.

— После нашего знакомства я решил учитывать все варианты.

Марья посмотрела на него через плечо. Он стоял рядом с рябиной, спокойный, высокий, с тем самым лицом, которое когда-то казалось ей предупреждением для всего живого. Теперь она видела в нём другое: усталость после ночных обходов, внимательность, с которой он замечал её движения, сдержанное тепло, которое не требовало от неё быть мягче, чем она есть.

— У нас тут почти дом, — сказала она тихо.

Велеслав поднял на неё взгляд.

— Если ты так считаешь.

— Почти, — быстро добавила Марья. — Не радуйся раньше времени.

Он не улыбнулся широко. Но глаза стали теплее.

— Я подожду.

Она хотела съязвить, что он слишком хорошо научился ждать, и это уже подозрительно. Но не сказала. Вместо этого достала из корзины болотный мох, который принесла от Чёрной заводи, и разложила на ткани. Мох был свежий, мягкий, почти серебристый. Клава уверяла, что он подходит для заживления старых корневых ожогов, а Фрол ворчал, что теперь половина заводи уходит на «травницкие прихоти и романтическую беготню».

Клава за полгода действительно изменилась. У Чёрной заводи теперь стояла кривая берестяная вывеска: «Добровольные торжества, примирения, отмены и романтические события без принуждения». Ниже было приписано: «Без согласия не украшаем. Даже если очень красиво». Марья подозревала, что последнюю строку Клава писала со слезами.

Теперь кикимора составляла анкеты согласия, где уточнялось, не тащили ли участников грибы, родственники, птицы, старые обряды или личная глупость. Она уже успела отменить три ненужных сватовства, примирить двух русалок из-за гребня и провести торжественное расставание лешачка с болотной огнёвкой, на котором все плакали, кроме участников, потому что они оба давно забыли, зачем их сватали.

Марья утром заходила к заводи за мхом. Клава немедленно сунула ей тетрадку под нос и спросила, не нужна ли консультация по длительным отношениям с лесным мужчиной, склонным к молчанию.

— Клава, — сказала тогда Марья, — если ты начнёшь консультировать меня по Велеславу, я утоплю твою тетрадку.

— Не в заводи, — высунулся Фрол из воды. — У нас теперь чистый режим.

Клава не обиделась. Только вздохнула и сказала, что всё равно всё видит: Марья не стала меньше свободной, просто перестала быть одна.

Марья не ответила. Забрала мох и ушла слишком быстро, чтобы Клава не заметила, как точно попала.

Теперь эти слова вернулись в травяном дворе, где вещи Марьи и Велеслава стояли рядом, не вытесняя друг друга. Она не стала меньше собой. Не стала тише, удобнее, мягче на чужой вкус. Просто в её утрах появилась вторая кружка, в её доме — чужой кафтан, в её планах — место, где Велеслав тоже был своим.

Он подошёл к столу и без просьбы подал ей сухую рябиновую ветку.

— Эта лучше держит старую гниль.

— Знаю.

— Тогда зачем взяла ту?

— Чтобы проверить, будешь ли ты вмешиваться.

— И?

— Вмешался полезно. Придраться трудно.

Он почти улыбнулся.

Марья покачала головой.

— Невыносимый стал. Раньше хоть раздражал уверенно, а теперь иногда прав.

— Я могу сказать что-нибудь неразумное.

— Попробуй.

Велеслав взял в руки один из новых деревянных колышков для навеса. Долго смотрел на него, словно выбирал не место для вбитого дерева, а слова.

— Я хотел бы расширить двор к северной стороне. Там больше солнца после полудня. Можно поставить второй навес. Для зимних сборов.

Марья подняла бровь.

— Ты сейчас строишь мне работу или нам жизнь?

Пауза вышла тихой. Ветки рябины над ними шевельнулись, хотя ветра не было.

— Если ты позволишь, второе, — сказал Велеслав.

Марья опустила взгляд на мох. Сердце ударило сильнее, чем следовало бы от обычных слов про навес. Но это и не были обычные слова. Он не предлагал ей стать лесной хозяйкой, не звал уйти из деревни, не пытался поселить её в своём мире. Он строил место между. Для неё, для себя, для того, что выросло за полгода без обрядов и чужих решений.

Марья долго молчала.

— Позволю, — сказала наконец. — Но полку я переставлю.

— Конечно.

— И скамью укоротим. Она всё ещё рассчитана на великанов, дубы и твоё представление о надёжности.

— Она прочная.

— Она переживёт Параску. Это уже чрезмерно.

Велеслав положил колышек на стол и подошёл ближе. Он больше не спрашивал каждый раз, можно ли взять её за руку. За полгода между ними появилось доверие, в котором такие жесты не требовали отдельного обряда. Но он всё равно двигался осторожно, оставляя ей возможность отступить.

Марья не отступила. Сама вложила пальцы в его ладонь.

Его рука была тёплой, сильной, знакомой. Когда-то между ними тянулась чужая нить, навязанная старым кругом. Теперь ничего не светилось, не держало и не требовало. И именно поэтому прикосновение значило больше.

— Все думают, что мы почти живём вместе, — сказала она, глядя на их соединённые руки.

— Они не ошибаются.

Она подняла глаза.

Он сказал это спокойно. Без вызова, без смущения, без желания произвести впечатление. Просто назвал правду, которую деревня полгода берегла молчанием.

Марья усмехнулась, но голос получился тише обычного.

— Опасные слова.

— Почему?

— Потому что после них обычно кто-нибудь появляется с караваем.

— Я запретил караваи без твоего письменного согласия.

— Письменного?

— Устного было бы достаточно. Но Клава настояла на анкете.

Марья не выдержала и рассмеялась. Смех вышел свободный, живой, без злости. Велеслав смотрел на неё так, будто ради этого смеха можно было заново переписать половину лесных законов.

Вечером в Заречье устроили праздник новой границы. Не свадьбу — это подчёркивалось так часто, что слово всё равно висело в воздухе, пока Марья не пригрозила переименовать праздник в «Параска молчит». Деревня отмечала полгода без корневых происшествий, живых караваев и старых обрядов, которые принимают чужое согласие за настоящее.

На столах стоял обычный хлеб. Его проверили все: Тихон — веником, Фрол — каплей воды, Клава — эстетическим взглядом, а Марья — ножом и здравым смыслом. Хлеб не шевелился, корней не пускал, философских слов не произносил. Это сочли хорошим знаком.

Фрол прислал из заводи чистую воду и лично явился проследить, чтобы Меланья не пела дольше одной песни. Песня, к общему удивлению, вышла почти приятной. Клава украсила двор тремя лентами, двумя кувшинками и ни одной фатой. Она была так горда