Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

архив Тайной канцелярии, страшный пожар не добрался. Здесь, круго́м бывшего Преображенского приказа разрослось поселение, ютились избёнки ткачей с Хамовного двора и крестьян, промышлявших ремёслами.

Матвей устроился на постой в одной из изб и отправился в бывшую Съезжую. Секретарь Василий Григорьевич Казаринов, что заправлял в московском отделении, прочитал письмо Ушакова, поскрёб чахлую поросль на затылке и выделил в распоряжение Матвея весь свой личный состав числом восемь человек. И началась скучная до челюстных судорог работа: Матвей и местные служащие разбирали пыльные, невнятно исписанные листки, выбирали дела, обвинительные приговоры которых заканчивались не казнью, а ссылкой, готовили по ним краткие экстракты и складывали в отдельный сундук для отправки в Петербург.

Монотонное, сонное занятие приводило в бессильную ярость. Какого лешего он сидит в этом затхлом чулане, к чему его вообще заслали в Москву? В том не было вовсе никаких резонов. Отправили бы письмо, и Казаринов со своими людьми управился бы с ушаковским приказом без него, и не сказать, что это заняло бы сильно больше времени. Но нет — он принуждён сидеть в Преображенском, обложившись бумажной рухлядью, а в Петербурге тем временем творится незнамо что.

Последняя неделя, все вечера и бо́льшую часть ночей которой он провёл в Смольном дворце, укрепила Матвея в подозрениях, что в резиденции цесаревны, словно брага в бурдюке, бродят крамольнические настроения. Ему бы туда — прислушиваться, присматриваться, вникать, а он подыхает с тоски в архиве, попеременно то чихая, то зевая.

Хорошо хоть успел перед отъездом заскочить к Лукерье. Пришлось жалиться на судьбу и грозного хозяина, у коего он якобы служит управляющим, сетовать, что принуждён уехать по делам, и клясться в любви. Пылкие клятвы пришлось доказывать делом, но зато Лукерья вроде не обиделась на спешный отъезд. Впрочем, покуда он торчит в Москве, бедовая девка вполне может найти себе нового любезника, и тогда двери Смольного дворца перед Матвеем снова закроются.

Среди московских коллег он прослыл выскочкой и службистом. Покойного житья, к каковому они привыкли вдали от рьяных будней столичного политического сыска, не давал, непрестанно погоняя, попрекая и понуждая работать. Но всё равно просидел в Первопрестольной больше двух месяцев. Расстались к обоюдному облегчению лишь в середине июня.

Нагруженный тремя сундуками отобранных дел, на десятый день утром Матвей въехал в Петербург. К концу пути разболелась голова. Лично передав все бумаги в Петербургский архив, Матвей, чуть живой, поплёлся в присутствие.

— Матюха! Эка ты вовремя, — поприветствовал помощника Прохор. — Только вчера тебя поминал. Как же, думаю, без пособника управлюсь…

В иное время Матвей непременно поинтересовался бы таким интригующим приветом, но проклятая боль, что буравом ввинчивалась в висок, привычно отодвинула все чувства и помыслы на второй план.

Приглядевшись, Прохор сочувственно покачал головой.

— Езжай-ка ты на квартиру, покуда тебя Михайло не узрел. Отлежись… Мы нынче и без тебя управимся. А завтра с утреца приходи. Работы изрядно будет…

Уговаривать себя Матвей не заставил — пополз домой. Добравшись на квартиру, к Маргарете заходить не стал, побрёл во флигель, упал на сундук, что служил ему постелью и, как ни странно, мгновенно уснул

* * *

Конечно, Владимир не утерпел и устроил целый спектакль с переодеваниями и накладными усами. Алексею едва удалось уговорить его не рядиться в мастеровых, убеждая, что мужики в лаптях и со шпагами привлекут внимания гораздо больше, чем три неброско одетых дворянина. Он радовался, видя оживление друга, но в то же время боялся за него. Тот и раньше был бесшабашен и рисков, а теперь и вовсе утратил чувство опасности.

Вечером в четверг, вернувшись в дом на Большой Немецкой, они застали там Филиппа, приехавшего их проведать. Узнав о готовящемся деле, тот немедленно вызвался соучаствовать в нём. Алексей был бы рад, если бы Филипп не имел никакого касательства к опасным затеям, но о том, чтобы вернуться в имение, князь и слушать не пожелал.

По плану Елизавета Петровна должна была, облачась в мужское платье, сесть вместе с Маврой Шепелевой в карету и отправиться вечером на прогулку. Не доезжая до дома Ладыженского, карета должна была остановиться, Елизавета выйти, а её место занять Пётр Шувалов, после чего они с Маврой отправятся кататься дальше. Алексей же с друзьями встретят Елизавету и доставят в дом на Большой Луговой. Там, дождавшись окончания рандеву, они обратным порядком пересадят цесаревну в её экипаж, который всё это время будет ездить кругами вокруг квартала, и отправят во дворец.

Первая часть плана прошла без сучка, без задоринки. Елизавета, облачённая в камзол, кюлоты с шелковыми чулками, треуголку и плащ, ловко выпрыгнула из кареты в условленном месте и тут же была увлечена Алексеем в проходной двор, где дожидались Филипп и Владимир. А в экипаж запрыгнул Пётр Шувалов, одетый, словно брат-близнец, в точно такой же костюм. Всё действо заняло не более двадцати секунд, и карета понеслась по мостовой.

Елизавета, против обыкновения, была молчалива и напряжена. Перед тем как свернуть в узкий проход между домами, чуть замедлила шаг, словно сомневалась, не повернуть ли обратно и даже нерешительно обернулась. Взгляд её упал на узкую полоску неба в прогале домов, подсвеченную багровыми отсветами, и Елизавета передёрнулась.

— Какой страшный нынче закат… Небеса будто кровью залиты… — пробормотала она дрогнувшим голосом, но в следующий миг тряхнула головой и, не глядя по сторонам, устремилась в сумрачный грязный лабиринт.

Тёмными проулками и проходными дворами — в одном месте пришлось протискиваться буквально в щель — молодые люди вывели свою спутницу к заднему крыльцу дома на Большой Луговой.

Здесь они разделились. Владимир остался на улице у чёрного хода, Филипп в передней возле парадной двери, а Алексей поднялся вместе с цесаревной во второе жильё. Там, в бывшем отцовском кабинете, их уже ждали маркиз де ла Шетарди и шведский посланник Эрик фон Нолькен. Алексей собирался выйти, оставив Елизавету наедине с послами, но та неожиданно окликнула:

— Останьтесь, Алексей Фёдорович.

Он послушно замер у двери.

При появлении Елизаветы оба дипломата, сидевшие голова к голове, поспешно поднялись и поклонились с галантным придворным изяществом. Алексей невольно усмехнулся — чтобы так кланяться, нужно, верно, родиться французом и полжизни провести в Версале. Сам он на фоне маркиза выглядел учёным медведем, каких цыгане водят на ярмарке.

Пользуясь тем, что на него внимания обращают не больше, чем на любимый батюшкин кабинетец[1], Алексей с интересом рассматривал Шетарди.

Маркиз был хорош собой, чуть полноват, но это, пожалуй, его не портило. Одет изысканно, даже щегольски; на голове тщательно завитый, уложенный и припудренный