Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Матвей замер, прижавшись к стене. Разглядеть и, соответственно, понять, что это за люди, не было никакой возможности. Внезапно в рядах дерущихся произошло какое-то движение, и один из наступавших взвыл:

— Уходят! Навались, хлопцы!

Это был голос Прохора Петровича Малютина. Матвей дёрнулся было навстречу, но тут же понял, что ничем помочь начальству не сможет — шпагу он по-прежнему не носил, а в пылу драки да в потёмках наступавшие вполне могли принять его за вражьего пособника и заколоть.

Звон, стук, скрежет, от клинков летели искры. Прохор орал что-то своим людям, за шумом боя слов Матвей не разобрал. Внезапно один из защищавшихся выступил вперёд.

— Уходи, Алёшка! К чему вместе помирать! — крикнул он.

Второй — отчего-то осаждаемых осталось только двое — тоже сделал шаг вперёд.

— Не пойдёт! Вместе так вместе!

Матвей вздрогнул. Этот голос он тоже знал прекрасно. Посреди двора, окружённый, словно волк сворой собак, солдатами яростно бился Ладыженский-Егупов.

Матвей испытал горькое разочарование. Ну вот и конец его честолюбивым планам — Егупова сейчас арестуют и произойдёт это без Матвеева участия…

Откуда в проулке появились трое нетрезвых гуляк, Матвей не заметил — засмотрелся на Егупова. Один со смехом что-то выкрикнул по-французски, двое других попятились.

— Алёшка, не дури! — Приятель Егупова вновь попытался прикрыть собой напарника, и неожиданно едва стоявший на ногах пьянчужка вдруг выхватил шпагу и, что-то крича, бросился к дерущимся.

Дальше произошло совершенно невообразимое: гуляка вихрем налетел сзади на четверых атакующих, Матвей увидел лишь, как блеснул в его руке клинок, несколько точных изящных, как на балу, движений, и все нападавшие оказались неподвижно лежащими на земле.

Когда Ладыженский-Егупов и двое его спутников скрылись в тёмных прогалах между домов, Матвей приблизился к распростёртым на земле телам. Он переходил от одного к другому, вглядываясь в замершие лица и устремлённые в ночное небо глаза. Быков, Туманов, Пыжов, Ярцев… Ещё двое, которых он не знал, верно, из новеньких.

Возле тела Прохора Петровича Матвей опустился на колени. Шпага вошла ему в шею, проткнув насквозь. Чёрная кровь ещё выливалась толчками из разорванного горла, но остановившиеся глаза, блестевшие стеклянным блеском, не мигая смотрели ввысь. Зубы ощерены, сведённые смертной судорогой пальцы все ещё сжимали шпагу…

Звать было совершенно бессмысленно, но Матвей зачем-то прошептал:

— Прохор Петрович… Это я, Громов…

Прохор смотрел в небо. Яростная гримаса постепенно стекала с расслаблявшихся в смерти мышц, делая лицо спокойным. Верно, поэтому говорят «покойник», в смятении подумалось Матвею. Он протянул руку, коснулся ещё тёплого лба дрожащей ладонью и закрыл убитому глаза. А затем встал и, пошатываясь, побрёл прочь.

* * *

Филипп очень быстро заплутал в лабиринте узких грязных проходов. Он был здесь всего однажды — сегодня днём, когда вместе с Владимиром осматривал местность. Тогда, выбирая пути к отступлению, они прошли тремя разными маршрутами. И Филиппу казалось, что он хорошо запомнил все эти проулки и подворотни. Однако теперь, несмотря на льющий с неба белёсый свет, всё окрест выглядело по-другому.

Отчего-то на бегу он всё повторял в уме на разные лады слова, сказанные тогда Владимиром: «Плоха та мышь, что одну лазею знает». Мышь… Он и впрямь чувствовал себя мышью, над которой занеслась когтистая кошачья лапа.

Крепко держа Елизавету за руку, он бежал, куда-то поворачивал, попадал в новые дворы и проходы, и, казалось, им не будет конца. Он уже почти отчаялся выбраться из грязного тёмного лабиринта, когда вдруг они, сами того не ожидая, через какую-то щель в заборе выскочили на набережную.

Пробежав по инерции несколько саженей, Филипп остановился. Елизавета с разгону ткнулась ему в спину и пошатнулась, он поддержал её за локоть.

Мимо шли люди, неспешно катили экипажи, а у парапета стояла с корзиной припозднившаяся цветочница.

Филипп взглянул в лицо своей спутнице — Елизавета Петровна была бледна нездоровой, зеленоватой бледностью и дышала, как загнанная лошадь, держась рукой за левый бок. Он огляделся, силясь понять, в каком месте они очутились и где их дожидается карета. Выяснилось, что экипажи, как тот, в котором сидел Данила, так и два запасных, поджидавших в других местах, остались далеко позади.

— Ваше Высочество, — он с трудом перевёл дыхание, сердце бухало, точно набат, — карета осталась сзади. Можно вернуться к ней или же выбираться своим ходом…

— Нет-нет, — нервно пробормотала цесаревна и облизнула пересохшие губы, — только не назад…

Вскоре удалось поймать извозчика. Филипп не рискнул ехать прямо к Смольному дворцу, решив, что будет лучше, если они подойдут к резиденции цесаревны пешком и с заднего крыльца. О том, что согласно плану он должен сопроводить Елизавету туда, где кругами каталась её собственная карета с Маврой Шепелевой и Петром Шуваловым внутри, Филипп даже и не вспомнил.

Доехали быстро. Елизавета порозовела, испуг отпустил, и теперь она благодарно улыбалась своему спутнику:

— Спасибо вам, князь!

Отступивший испуг привёл тревогу. Вымученно пытаясь поддержать светскую беседу, Филипп старался не думать, чем кончилось сражение с фискалами, но мысли рвались назад, в тёмный переулок, где остались Алексей и Владимир. Умом он понимал, что спасти их может разве лишь чудо, но из последних сил гнал прочь разумные мысли. Всё существо корчилось, твердя будто в горячке: «Нет! Нет!»

Возница остановился, получив положенную мзду. Филипп выпрыгнул из колымаги, подал руку, помогая сойти даме. Извозчик укатил, и они остались на дороге. Невдалеке темнел Смольный дворец, до него было саженей сто. Через небольшой пустырь, словно островками поросший какими-то лохматыми кустами, они двинулись в сторону дворца.

Когда до задней калитки оставалось совсем немного, из ближайших зарослей выдвинулось несколько тёмных фигур.

Быстрым движением Филипп выдернул шпагу и заступил им дорогу, прикрывая собой Елизавету.

— Бегите, Ваше Высочество! — крикнул он по-итальянски, от души надеясь, что обступающие с трёх сторон люди его не поймут. — Я задержу их!

Надо воздать справедливость цесаревне, она не стала охать, бледнеть и цепляться за него, а бросилась к спасительной калитке.

Один из нападавших рванул было за ней, но Филипп успел прыгнуть наперерез и плашмя ударить его шпагой. Бежавший повалился навзничь, а остальные яростно набросились на Филиппа, уже не пытаясь догнать беглянку.

Он оборонялся с буйством обречённого, сознавая, что долго не продержится. Впрочем, долго и не требовалось — главное, чтобы Елизавета Петровна оказалась в безопасности. Тревога за друзей, нервное напряжение и волнение за Елизавету вылились в такое исступлённое неистовство, что наступавшие даже слегка попятились. От злости, тоски и безнадёжности у Филиппа меркло в глазах, их заволакивала красная пелена. Князь дорого продавал свою жизнь.

Между