Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Владимир нехотя кивнул.

Алексей оказался прав, едва он появился на пороге казарменной избы, к нему буквально бросился Грюнштейн.

— Князь жив, — зашептал он торопливой скороговоркой. — Ранен. Не сильно. Лежит во дворце у цесаревны…

Тут он внимательнее взглянул на Алексея и негромко присвистнул:

— Да ты, как погляжу, тоже хорош… Сильно досталось?

Алексей мотнул головой:

— Не слишком.

— Тебе ж сейчас на манёвры идти. Как упражняться-то станешь?

— Не знаю, — поморщился Алексей. Озноб усиливался.

— А граф как?

— Пясть поранена, а так ничего.

— До обеда надо продержаться во что бы то ни стало, — вздохнул Пётр. — Как с манёвров вернётесь, я к тебе братца приведу. Он, правда, аптекарь, а не медикус, но к лекарю тебе нельзя. Их всех уж, верно, упредили, чтоб о всяком ранении в Тайную доносили… Поди, полежи чуток, покуда время ещё есть.

На экзерцициях Алексей держался на одном упрямстве — перед глазами всё плыло, а шпага оттягивала руку так, словно он вдруг взялся фехтовать оглоблей. Ротный, привыкший, что Егупов — первый из фехтовальщиков и один из первых среди стрелков, то и дело бросал на него удивлённые взгляды.

— Что с вами? Вы нездоровы? — спросил он наконец.

— Так точно, господин капитан, — признался Алексей, — приболел.

— Отправляйтесь в полк и покажитесь лекарю, — велел ротный. — В караул нынче не пойдёте.

Кое-как добравшись до казармы, Алексей упал на свою койку и провалился в тяжёлый лихорадочный сон. Узнав, что Филипп жив и в безопасности, он отчего-то совсем обессилел.

Разбудил его Грюнштейн — как и обещал, привёл брата-аптекаря. Тот осмотрел раны, смазал их какими-то подозрительными снадобьями, наложил повязку на ту, что на плече, и ушёл.

Пётр критически оглядел Алексея и покачал головой:

— От караула тебя нынче освободили, но коли ты и завтра не будешь здоров, придётся всё же идти к эскулапу. Я Михайлова знаю, он своих солдат бережёт, не надейся даже, что забудет про тебя. И такая ещё докука: Лесток человека прислал, говорит, Ушаков утром заезжал. Сказывал, супостатов ищет, кои его людей побили. Его, конечно, заверили, что никто ничего не знает, даже по дому провели, да только старого волка не обманешь… Не поверил он. Надобно князя срочно из дворца вывозить… Ты теперь спать ложись, сил набирайся, а вечером, как рота в караул уйдёт, ворочайся к графу. Я, как сменюсь, отправлюсь к Елизавете. Она нынче ассамблею затевает, там много гвардейцев будет, так что я ничьего внимания не привлеку. Часов в девять вы с графом должны дожидаться нас на берегу вблизи Малоохтинской слободы. Всё, удачи нам!

И Пётр вышел.

* * *

Чья-то рука тронула лоб, ласково провела по волосам.

Филипп улыбнулся, не открывая глаз. Просыпаться не хотелось.

— Элен… — Все ещё пребывая в хрупком и блаженном состоянии на границе сна и яви, он поймал ласкавшую его ладонь и прижал к губам.

Рука нежно погладила по щеке, и он всё же открыл глаза. А открыв, обнаружил себя лежащим на чужой пышнотелой кровати. Над ним нависали складки богатого парчового полога в кокетливых рюшах, а рядом, на краю постели, сидела Елизавета Петровна и улыбалась. Именно её ручку, источавшую тонкий аромат розмарина, князь и прижимал к губам.

— Простите, Ваше Высочество! — Он выпустил пленённые пальчики и попытался сесть.

— Лежите, князь, отдыхайте. — Цесаревна улыбнулась. — Я просто зашла проведать вас. И сказать, чтобы не тревожились о ваших друзьях. Они живы и на свободе.

— Слава Богу…

На глаза навернулись слёзы, а душу захлестнул шквал чувств: радость от того, что с Алёшкой и Володей всё в порядке, острая благодарность Богу за их чудесное избавление и стыд от того, что сам он всю ночь проспал, не думая о них.

Стараясь скрыть свою постыдную слабость, Филипп прикрыл глаза и откинулся на подушки.

— Спасибо вам, князь, — сказала вдруг Елизавета, и голос прозвучал так странно, что он в тревоге взглянул ей в лицо. Цесаревна была бледна, губы подрагивали, а в больших глазах словно промелькнула тень вчерашнего ужаса. — Вы и ваши друзья спасли меня от большой беды. — Она перекрестилась. — Я никогда этого не позабуду… Я обязана вам ежели не жизнью, то свободой уж беспременно…

Она вздрогнула и длинно судорожно вздохнула.

— Если Ваше Высочество помнит, я обещал отдать жизнь за Ваше Высочество, — ответил Филипп тихо.

Она улыбнулась какой-то совершенно незнакомой улыбкой — нежной и чуть-чуть грустной.

— Помню, мой верный паладин. Конечно, помню. И вы исполнили ваше обещание. То, что вы живы — не в счёт, это просто чудо! И я рада, что Господь его явил. Я отблагодарю вас, обещаю!

— Ваше Высочество, — голос Филиппа растроганно дрогнул, — позвольте служить вам и впредь — лучшей награды мне не надобно!

— Примите хотя бы такую признательность. — Елизавета нежно погладила его по щеке и вдруг, склонившись, поцеловала в губы.

* * *

Поздно ночью Алексей, Владимир и Дилье, до глаз закутанные в епанчи, сидели на берегу Невы за Малоохтинской слободой. Мерно, убаюкивающе плескали волны, и слышалось, как неподалёку в карете мается Данила — вздыхает, что-то невнятно шепчет, должно быть, молится.

По счастью, вечер выдался пасмурным и дождливым, так что по берегу ни с Литейной, ни со слободской стороны никто не бродил. Рано стемнело, затянутое низкими облаками небо было хмурым, и саженей с десяти всё тонуло в серой полумгле.

Наконец, послышался плеск воды под вёслами и скрип уключин. Алексей и Владимир сбежали к самой кромке берега. Из сумрака надвинулось тёмное пятно неясных очертаний, которые вскоре оформились в силуэт лодки и двух фигур в ней.

Плоскодонка ткнулась носом в песок, из неё выпрыгнул Грюнштейн, а следом тяжело вылез Филипп. Алексей и Владимир по очереди обняли его. План действий был определён заранее: решили, что Филипп, Владимир и Дилье отправятся в имение, а Алексей вернётся в Петербург. Так что прощаться долго не пришлось.

— Всё, князь, — Алексей с усилием запрыгнул в лодку, слабость давала себя знать, — теперь сиди в своей деревне и носу оттуда не высовывай. Ты единственный, кого могут признать фискалы. Те, что нас с Володей видели, уж никого не опознают.

— Я приеду, как только рука заживёт, — крикнул вслед Владимир.

— Не торопись, пускай все угомонятся. Теперь Ушаков город навыворот перелицует — шутка ли, столько агентов зараз уложили! — отозвался Грюнштейн и взялся за вёсла.

Из Алексея нынче гребец был неважный, и он просто сидел, прикрыв глаза. Его лихорадило,