Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Руки говорившего проворно ощупывали тело, причиняя боль. Чтобы не стонать, Филипп стиснул зубы.

— Серьёзная рана только одна, — заговорил тот, к кому обращалась цесаревна, оставив, наконец, в покое истерзанное тело князя, — вот эта, в боку. Нутро, похоже, не задето, только мускулы.

Тут князь вдруг осознал, что лежит, судя по всему, совершенно голый, а на него смотрит молодая женщина, и в панике задёргался, пытаясь сесть.

— Лежите, сударь! — прикрикнул тот, которого называли «Арман», и тут Филипп почему-то узнал его — Лесток, лейб-медик цесаревны. Жёсткие руки возвратили его в прежнее положение.

Филипп, в процессе своего демарша уяснивший, что раздет только до пояса, несколько усмирился и дёргаться перестал.

— Что случилось? — прошептал он. — Как я здесь очутился?

— Её Высочество ворвались в дом, рыдая и крича, что вы гибнете за ради неё. Мы с мужиками ухватили вилы, палки, колья, ружья — кому чего под руку подвернулось — и бросились вам на выручку, — заговорил тот, что был незнаком — высокий, чернобровый. — Поспели, к счастью.

Он улыбнулся широко и радостно.

— А те люди?

— Разбежались, — усмехнулся незнакомец. — Нам даже палить не пришлось.

— Всё, хватит болтать, — хмуро оборвал его Лесток. — Надобно раны обработать. Ты, матушка, и ты, Алексей Григорич, ступайте-ка отсюда. А ко мне пришлите пару служанок порасторопнее да велите, чтоб воды нагрели поболе.

* * *

Утром прибыл Ушаков.

— Ваше высокопревосходительство? Экой гость важный ко мне! — Елизавета присела в нарочито почтительном реверансе. — По службе али просто мимо проезжали?

Она глядела посетителю в глаза и улыбалась самой очаровательной из своих улыбок. По спине же полз неприятный холодок.

— По службе, матушка. Уж не гневайся на старика, что с утра докучаю… — Ушаков широко улыбнулся. — Сами знаете, я пёс цепной, а пёс и ночью, и днём лаять должен, коли вор близко.

— Садитесь со мной кофий пить. — Елизавета сделала приглашающий жест в сторону маленького кофейного столика, где только что накрыли завтрак. — Да и рассказывайте, что за нужда у вас до меня?

— Нужда у меня завсегда одна, ещё со времён батюшки вашего — престол от крамолы оберегать.

Елизавета подождала, покуда горничная разольёт по чашкам кофий, и махнула на неё — поди вон.

— Ну а ко мне зачем?

Ушаков отхлебнул кофий — крошечная чашка из французского сервиза в его здоровенной ручище смотрелась странно, — пожевал губами и прищурился.

— Вечор в моём ведомстве неприятность вышла, — начал он не торопясь, — должны были взять неких крамольников, подозрительных в измене и бунте, да те остры оказались — семерых людей моих до смерти побили, а ещё двоих поранили и скрылись…

— Я в ваших делах ничего не смыслю, — отмахнулась Елизавета. — Ко мне-то зачем пожаловали?

— А затем, матушка, что двое этих подозрительных, похоже, в вашем доме и укрылись.

Сердце неприятно сжалось, но Елизавета изумлённо округлила глаза:

— У меня? Мятежники? Полноте, Андрей Иваныч, у меня вчера и чужих-то не было. С вечера мы с Маврой Егоровной на прогулку ездили. Воротились затемно да сели в «мушку» играть: мы с Маврой да Алексей Григорьевич с господином Шварцем. Играли недолго, часов до двух, а после спать отправились.

— И никакого шума не слыхали?

— Отчего же, слыхали — кучер мой, Антипка, с конюхом Капитоном из-за бабы подрались. Я обоих высечь велела да в подмосковную отправить. Может, люди ваши обознались?

— Сие сумнительно. — Ушаков покачал старомодным алонжевым[1] париком, длинным и курчавым, как руно аргонавтов. — Те двое, сказывают, прибыли на извозчике с заднего крыльца, и когда мои люди попытались их задержать, один принялся шпагой орудовать, а второй сбежал и скрылся в вашем дворе.

Елизавета сделала заинтересованное лицо и чуть склонила голову.

— Через несколько минут на помощь первому выскочила целая ватага и моим людям пришлось ретироваться.

— Ватага заговорщиков? Из моего двора? Вы что-то несусветное сказываете, Андрей Иванович… Должно быть, те крамольники просто сбежали через мой двор, а люди, что их упустили, страшась вашего гнева, враки сии и сочинили.

— Всяко бывает, матушка, — не стал спорить Ушаков, но Елизавете почудился острый взгляд из-под мохнатых бровей. — Своих людей я допрошу и правду вызнаю, не сумлевайтесь… Чтобы мне врать, надобно сущеглупым[2] уродиться… Болваны у меня случаются, а сущеглупых покуда не бывало…

Он шумно отхлебнул из чашки, поморщился.

— Вот вы мне, старику, скажите, Ваше Высочество, что за приятность сию бурду горькую хлебать? Сколько лет уж смолу эту адскую глотаю, а всё не привыкну…

Елизавета улыбалась, молчала, контролируя каждое своё движение — чтобы не мять в руках салфетку, не крутить на блюдце чашечку, не теребить кружева рукавов.

Залпом опрокинув в себя остатки кофе, Ушаков крякнул, словно то была стопка хлебного вина[3], и продолжил:

— Коли людишки мои не врут, те двое сбежать и не могли. Один во всяком случае. Поскольку был ранен не то вовсе убит…

— Не пугайте меня, Андрей Иваныч, я покойников страх как боюсь! — Елизавета схватилась за грудь и поёжилась. — Сей же час велю дом и службы обыскать… Митрофан!

В дверях возник камердинер.

— Позови Алексея Григорьевича! — приказала Елизавета и вновь обернулась к Ушакову. — Прошу вас всё осмотреть вместе с моим управляющим. Я теперь и жить-то тут покойно не смогу, покуда вы все не проверите — вдруг и впрямь в моём доме бунтовщики обретаются или мертвец…

Елизавета вся передёрнулась и совершенно искренне — покойников она и впрямь боялась ужасно.

* * *

[1] удлиннённым

[2] Сущеглупый — олигофрен, идиот от рождения.

[3] Хлебное вино — водка.

* * *

Данила воротился под утро. Лицо его было серым, а в глазах плескалась такая тоска, что у Алексея защемило в груди. Они с Владимиром тоже не сомкнули глаз, все прислушивались, ждали… Не дождались.

К утру на Алексея навалилась слабость — бессонная ночь, ранение, страх за Филиппа. По телу противными ледяными ручейками пробегал озноб, в голове шумело. Провожая его в полк, Владимир сказал:

— Поеду в Смольный. Надо узнать, воротилась ли цесаревна.

— Не вздумай! — вскинулся Алексей. — Забирай Дилье и езжай в деревню!

Владимир глянул исподлобья:

— Ты за кого меня держишь?! Бросить друзей и драпать? Может, ещё в Смоленск к папеньке отправишь?

— Ежели Елизавету и князя арестовали, в Смольный никак нельзя, сразу в Тайную попадёшь!

— Я никуда не уеду, пока не узнаю, что с Филиппом!

— Хорошо, оставайся здесь, но только не езди в Смольный, бога ради! Жди меня. И Дилье не выпускай. Те двое, что с ним были, все