Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Но в доме на Большой Немецкой никого не оказалось. Филипп не возвращался. Алексей прикинул — получалось, времени, чтобы проводить Елизавету до её собственной кареты и вернуться, у него было довольно.

«Это ничего не значит, — оборвал он себя. — Карета же не стоит посреди улицы, возможно, её пришлось ждать».

Изнывая от беспокойства, Алексей с Владимиром наспех привели себя в порядок, уложили Дилье, которого вконец развезло в дороге, и спустились в гостиную.

Всё тело Владимира покрывали мелкие царапины и порезы. Кисть правой руки, наспех замотанная оторванной от рубахи полосой ткани, была проткнута насквозь, сильно кровоточила и, кажется, вознамерилась уже нарывать. На Алексее порезов почти не оказалось, зато на левом плече, пониже ключицы, имелась глубокая кровоточащая рана, при малейшем движении заставлявшая стискивать зубы.

Данила, как-то враз постаревший и потемневший лицом, наскоро перевязал их. Он не говорил ни слова, только в часто моргавших глазах появилась тоска. Закончив с медицинскими манипуляциями, он ушёл, и вскоре Алексей услышал, как от дома отъехал экипаж, должно быть, дядька отправился разыскивать Филиппа.

Алексей приткнулся на подоконнике, напряжённо вслушиваясь в постепенно затихавшие уличные звуки, Владимир слонялся по комнате. Он мешал слушать, и Алексей хмурился, стараясь не раздражаться.

Накануне условились, если во время операции придётся разделиться, друг друга не искать, дабы не привлекать внимания, а возвращаться в дом и дожидаться там. Оказалось, что ждать, просто ждать, ничего не предпринимая, невыносимо. От напряжения сводило мышцы и звенело в ушах.

«А если его взяли? А если убит?» — заполошные мысли кружились стаей воронья, стоило отогнать одну, тут же налетали другие.

Рядом загрохотало, Алексей дёрнулся, словно от удара, и едва не свалился с подоконника. Это Владимир уронил что-то, наткнувшись на маленький столик возле дивана, — оказывается, в комнате совершенно стемнело.

* * *

Матвей сидел на ступенях заднего крыльца. Мелкий унылый дождь водяной пылью оседал на лице, мокрые кудри распрямились и сосульками свисали с головы, с них текло за шиворот, Матвей чувствовал, как намокает под кафтаном рубашка. Пахло сырой землёй, небо, серое, низкое, беспросветное тянулось во все стороны, словно грубая не выбеленная парусина. Казалось, встань, протяни вверх руку — и коснёшься шероховатой холщовой поверхности. Время словно остановилось, должно быть, в небесной канцелярии забыли завести часы — весь день стояли нескончаемые мутные сумерки.

Он слизнул с губ капли дождя.

— Ты решил развести на себе мокриц и лягушек?

Он не обернулся, так и остался сидеть, рассматривая рябь на поверхности луж, разлившихся по двору.

— Подвинься.

Она присела рядом, набросив на него полу своего плаща, и Матвей сразу почувствовал, что замёрз.

— Что мне делать, Марго? — Он смотрел, как капли одна за другой стекают по листьям на кусте бузины, срываются, падают, вновь стекают…

— Пойти в дом и выпить кофию.

— Я не о том… Я должен рассказать про Прохора… Это очень важно, ведь никто, кроме меня не знает, что произошло… А я боюсь… Я жалкий, ничтожный трус…

— Чего ты боишься?

— Что если расскажу о Ладыженском, не миновать мне кнута, а то и плахи.

— За что?

— За недоносительство. Я не должен был ничего скрывать, заводить самочинное расследование. Вместо того чтобы доложить Прохору, понадеялся на себя, и вот — из-за меня убиты семь человек…

— Не выдумывай. — Маргарета поёрзала, подтыкая вокруг свой плащ. — Они убиты не из-за тебя, а потому, что вместо того чтоб со шпагами упражняться, водку в кабаке лакали да в кости резались. Семь человек не смогли одолеть троих! Пф-ф-ф!

Она презрительно фыркнула.

— Я должен донести про Ладыженского.

Маргарета тяжело вздохнула.

— Забудь про него, Матис, оставь в покое.

— Он и его приятели убили Прохора!

Маргарета равнодушно пожала плечами.

— И что с того? Он был для тебя близким другом?

— Нет, но…

— Разве Ладыженский набросился на него из засады с кистенём?

— Нет, но…

— Они дрались честно! Защищали, как умели, собственные жизни. Никто не виноват, что твой Прохор и его люди оказались столь бесталанными бойцами, что не смогли справиться всемером с тремя! Вот и оставь в покое этих людей.

— Они убийцы и заговорщики! И если я не донесу на них, стану таким же. Если бы я сделал это раньше, быть может, и Прохор остался бы в живых… А так получается, он погиб из-за меня, а я теперь займу его место. Как будто сам убил, из корысти…

— Что за глупости ты себе напридумывал! Ты вообще мог ничего не знать про Ладыженского, не встретить его, не обратить внимание, не догадаться… И потом, сколько я помню, ты говорил, будто почти уверен, что Ладыженский пострадал безвинно?

— Это было до вчерашнего вечера. Теперь он стал настоящим преступником. Убийцей моих товарищей. И если я буду о том молчать, совершу измену и нарушу присягу.

— А если не станешь, должен будешь объяснить своему Ушакову, почему не рассказал того раньше.

Матвей стиснул руками голову.

— Ушаков в ярости. Говорил, что шкуру спустит со всех причастных… С меня в первую очередь. Господи, что же делать?..

— Ничего. — Маргарета дёрнула плечом, кажется, она тоже начинала замерзать. — Тебя там не было. Ты вернулся вчера из командировки, у тебя болела голова, ты лёг спать и проспал до самого утра. Тебе приснился сон, только и всего.

— Вещий сон… — Он скривился.

Маргарета погладила его по мокрым насквозь волосам.

— Сны бывают разные. Порой высшие силы посылают нам в них предупреждения и вразумления…

Матвей уткнулся лицом ей в плечо.

— Как же я ненавижу этого человека! Зачем я вообще его встретил…

— Может, для того чтобы научиться быть великодушным? — задумчиво проговорила Маргарета.

Матвей криво усмехнулся.

* * *

Филипп застонал от боли и пришёл в себя. Он лежал в плохо освещённой каморе, действительность перед глазами плыла и качалась, а сознание, кажется, сомневалось, не покинуть ли его вновь. Взгляд нехотя двинулся круго́м, и Филипп увидел расплывающиеся, как отражение в воде, лица склонённых над ним людей.

— Жив! — радостно воскликнул один. — Слава Тебе, Господи!

С некоторым усилием Филипп сфокусировал взгляд и посмотрел на говорившего. Человек этот был ему незнаком, зато женщину с залитым слезами лицом, стоявшую рядом, он признал в ту же секунду, несмотря на шум в голове и фокусы, которые выкидывало зрение. Елизавета Петровна…

Вздохнув с облегчением, Филипп перевёл глаза на того, кто держал его за руку. Сей господин узнался не сразу. Отчего-то вспомнился парк, запах сирени, скамья под кустом и напряжённый, настойчивый, как жужжание слепня, шёпот.

— Арман, — Елизавета Петровна всхлипнула, — он не умрёт?