Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

мозглый ночной туман, казалось, заползал за ворот кафтана и ледяными струйками стекал по спине и груди. Пётр легко взмахивал вёслами, быстро и бесшумно пересекая спокойную, чуть взъерошенную дождём речную гладь. Наконец, лодка ширкнула днищем о песок, из тумана выступил дворец, весь в сиянии огней. Из открытых окон неслись нежные звуки виол.

Грюнштейн провёл Алексея в одну из задних комнат, куда не заходили гости, и вышел. Тот прилёг на канапе. Музыка сюда почти не доносилась, за открытым окном шуршал расходившийся дождь, пахло свежей травой — должно быть, косили недавно.

Вскоре появились Лесток и Разумовский.

— Вы родились в рубашке, сударь, — пробормотал Лесток, осматривая рану. — Ежли бы шпага прошла на два вершка правее, вас бы уж не было в живых.

И вновь Алексей испытал странное déjà vu, от которого спину осыпало колючими мурашками. Всё это уж было: тёмная чужая комната, хмурый лекарь, осматривающий рану, и эти самые, буквально повторённые буква в букву, слова. От мистического ужаса шевельнулись на затылке волосы. Он сердито дёрнул плечами, с усилием отгоняя ледяную жуть.

Обработав рану и мелкие порезы, Лесток наложил повязку и ушёл.

— Я твой вечный должник, Алексей Фёдорыч. Твой и твоих друзей. — Розум обнял его так осторожно, точно Алексей был старинной вазой китайского фарфора — видно, рану потревожить боялся. — Кабы не вы… даже думать про то не могу…

Он помог Алексею переодеться в сухую чистую одежду, и оба незаметно присоединились к гостям. Часа через три Алексей и Пётр вместе с другими гвардейцами отправились в казарму. Если фискалы и следили за дворцом Елизаветы Петровны, вряд ли им удалось понять, что при разъезде гостей оказалось на одного больше, чем прибыло.

Глава 13. Война

Владимир и его спутники добрались до имения без происшествий.

Филипп отправился в Добряницы, надеясь скрыть своё состояние от Элен, — та жила в родительском доме и в имении мужа почти не появлялась.

Дилье поселился у Владимира. После того как он вмешался в ход битвы и спас бывших учеников, как-то даже и речи не шло о возвращении в прежнюю жизнь. Заколов людей из Тайной канцелярии, француз перешагнул межу закона и незримо стал по одну сторону со своими питомцами, сделавшись для них другом и близким, почти родным человеком. Чувствуя это единство, Владимир подробно рассказал ему о делах, в которых они принимали участие.

Тот выслушал внимательно и серьёзно.

— Я француз, — сказал он, когда Владимир закончил, — и мне нет дела до того, кто сидит на вашем престоле. Но мне нравитесь вы и ваши друзья, кроме того, я люблю приключения и мало дорожу своей шкурой. Так что, ежели сочтёте возможным принять меня в ваш авантюр, буду рад соучаствовать!

Пока у Владимира заживала рана, времени даром не теряли. Дилье с прежней дотошностью принуждал его ежедневно фехтовать, держа шпагу в левой руке и не делал скидки на ранение.

— Я скверный учитель! — сокрушался он. — Моя небрежность, непростительная, глупая небрежность едва не стоила вам жизни! Я же почти не тренировал вас в фехтовании левой рукой. А ведь противнику гораздо труднее совладать с тем, кто держит оружие в левой руке!

И вновь они упражнялись целыми днями. Филипп, едва рана как следует зажила, тоже присоединился к тренировкам.

Дилье был недоволен.

— Господа, — сетовал он, — вы растеряли всё ваше умение! Это никуда не годится! Фехтование, как любое искусство, требует каждодневных тренировок! Хотя бы часа по два в день, но надобно заниматься.

* * *

Вечером, в день приезда, у Владимира и его гостя состоялся странный разговор. Они сидели в гостиной за бутылкой венгерского, из окна тянуло сыростью, ветер чуть шуршал в мокрых ветвях, и с листьев время от времени срывались тяжёлые крупные капли.

— Вы очень изменились, граф, — сказал вдруг Дилье. — Раньше у вас внутри будто факел пылал, а теперь лишь редкие искорки изредка вспыхивают…

И Владимир заговорил о Соне, в первый раз за прошедший год произнося вслух её имя. Слова лились неудержимым потоком, как река, прорвавшая запруду. Он не мог остановиться, обнажал даже самое сокровенное, о чём никогда и никому не рассказывал, и отчего-то не чувствовал стыда. Должно быть, стыду просто не осталось места в вывернутой наизнанку душе, корчившейся от боли.

Симон де Дилье слушал внимательно. Горячие чёрные глаза, обычно светившиеся задором, теперь смотрели серьёзно и печально, и Владимир был благодарен ему за этот взгляд.

— Какой вы счастливый человек, Владими́р, — проговорил француз грустно, он произносил имя графа с ударением на последний слог.

Владимир решил, что ослышался.

— От моей Мари не осталось ничего… Я бы, верно, полжизни отдал за то, чтобы у меня был сын. Её сын…

В голосе Дилье прозвучала такая му́ка, что у Владимира перехватило горло. Дилье поднялся и отошёл к окну. Отвернувшись, долго глядел на сад, занавешенный кисеёй дождя. Когда заговорил вновь, голос звучал уже ровно, но тускло и бесстрастно.

— Она умерла от оспы, — не оборачиваясь, произнёс он, — у меня на руках. Как же я мечтал тоже заболеть! Не думал, что смогу жить без неё… У нас говорят: «Время врачует даже тяжёлые раны». Неправда, не врачует. С тех пор минуло почти десять лет. А боль так и не притупилась. И эта боль будет со мной всегда…

Я изменил свою жизнь. Всю. Имя, нрав, род занятий, даже обличье… Я уехал из Франции… У меня были женщины, и не одна, но это всё происходило с другим человеком… Жермон де Дилье умер вместе с Мари Дюран.

Вам тоже придётся научиться жить с этим. Но вам проще — у вас есть сын.

Наутро после странного разговора Владимир зашёл в детскую. Ефросинья, нянька малыша, бросилась навстречу:

— Барин! Как хорошо, что вы воротились! Гляньте! Он ходит!

Серьёзный щекастый бутуз стоял, ухватившись пухлой ручкой за люльку.

— Никитушка, — позвала женщина, — поди сюда, соколик!

Покачиваясь на непослушных ножках, ребёнок медленно и неуверенно пошёл к ним. Он сосредоточенно глядел себе под ноги и, верно, от этого подошёл не к няньке, а к Владимиру. Остановился перед ним, поднял голову, покачнулся. На графа уставились большие, серо-голубые глаза в густых угольно-чёрных ресницах. Сонины глаза…

Лицо Владимира дрогнуло, точно судорога свела скулы, стянула губы. Он опустился перед сыном на корточки, напряжённо и остро всматриваясь в детское личико.

— Здравствуй… — С усилием разлепив сведённые губы, Владимир сглотнул образовавшийся в горле ком и протянул ребёнку ладонь.

Крошечная ручка тут же ухватилась за палец, и от этого прикосновения растаяла