Ангел за маской греха - Алиса Бренди

до боли. Я попыталась укусить, но он только сильнее надавил, еще сильнее наваливаясь мне на грудь и выдавливая остатки воздуха из лёгких. Дышать стало почти невозможно — воздух не проходил, в горле застрял ком паники. Я колотила его по спине кулаками, по бокам, но ему было всё нипочём, будто я просто слегка похлопывала его.

А он тем временем возился со шнурками моих штанов — дёргал, пытался развязать одной рукой, и сквозь тяжёлое, прерывистое дыхание приговаривал:

— Вот Димка-то в ярость придёт... Как разозлится... Ох, как он взбесится...

Штаны были мне велики — я всегда затягивала шнурки туго, на два плотных узла, чтобы не сползали. Ему никак не удавалось их развязать — пьяные пальцы не слушались, скользили, путались в ткани. Он рычал от злости, дёргал сильнее, а я продолжала брыкаться, извиваться под ним, пытаясь хоть как-то сбросить его.

Бесполезно. Его вес прижимал меня к земле намертво, не давая пошевелиться. Слёзы текли по вискам, горячие, беспомощные, размазываясь по лицу.

Зевс заливался диким лаем, таким яростным, какого я от него никогда не слышала. Цепь гремела, натягивалась до предела, пёс рвался вперёд, скулил, лаял не переставая. Я молила про себя, чтобы хоть кто-то услышал. Кто угодно. Или чтобы Зевс смог сорваться с цепи, разорвать её, добежать. Потому что ещё одно изнасилование я просто не переживу.

Глава 28

Эля

Его буквально сорвало с меня. Резко, одним мощным рывком, будто невидимая сила подхватила и отбросила в сторону.

Я жадно втянула воздух. Он ворвался в лёгкие с болью, обжёг горло, но это была такая сладкая боль, что я едва не застонала от облегчения. Сразу же села и инстинктивно отползла назад, подальше от него.

Молотов держал брата за шкирку, как тряпичную куклу. Он на секунду бросил на меня взгляд — мельком, коротко, — и мне стало по-настоящему страшно. Я никогда не видела его таким. Глаза пылали яростью, холодной и беспощадной, лицо застыло каменной маской, но под ней кипело что-то страшное, дикое, неконтролируемое. Он перевёл взгляд обратно на брата и ударил его по лицу со всей силы, с размаху, так, что раздался глухой хруст.

Тот рухнул на землю, как мешок, и тут же заскулил, прикрывая лицо руками:

— Дима, да ты что?! Ты что творишь?! Неужели ты из-за какой-то шлюхи будешь бить своего брата?!

— Заткнись, — прорычал Молотов, и в его голосе было столько ледяной ярости, что по моей спине прополз озноб.

Он снова схватил брата за шкирку, рывком поставил на ноги и бросил мне через плечо, даже не оборачиваясь:

— Не заходи пока в дом.

И поволок его прочь. Буквально волоком, как мешок с мусором, не обращая внимания на то, как тот спотыкался, пытался упереться ногами в землю, хрипло лепетал что-то невнятное, пытаясь оправдаться или вырваться.

Я осталась сидеть на земле, тяжело дыша. Облегчение накатило волной, тёплой и почти оглушающей. Он успел. Молотов успел. Ещё немного, и... Я зажмурилась, пытаясь отогнать эти мысли. Не надо, не сейчас.

Руки дрожали, когда я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Я медленно поднялась на ноги. Ноги подкашивались, колени едва держали, но я заставила себя встать. Я почему-то решила не слушаться Молотова. Инстинкт подсказывал, что ничем хорошим это не закончится. Что мне нужно увидеть, нужно знать, что он собирается делать.

Я пошла к дому, стараясь ступать тихо, и остановилась на пороге. Замерла так, чтобы видеть их обоих, но чтобы Молотов меня не заметил.

Он прижал брата к стене. Жёстко, без малейших церемоний. Локтем надавил ему на горло. Тот хрипел, схватился руками за его предплечье, пытаясь оттолкнуть, ослабить хватку. Но Молотов не душил его. Он просто его держал и смотрел ему прямо в глаза таким холодным взглядом, что мне стало не по себе. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только ледяная, выжигающая ярость.

А брат, несмотря на то, что был уже побит мной и самим Молотовым, вдруг усмехнулся. Посмотрел на него с какой-то торжествующей наглостью.

— Вот как ты злишься, — прохрипел он сквозь сдавленное горло. — Из-за того, что я к твоей шлюшке прикоснулся...

Молотов на секунду отпустил его, дав вздохнуть. А через мгновение ударил. Резко, коротко, в челюсть. Голова брата дёрнулась в сторону, но он продолжал усмехаться.

— Не смей её так называть, — процедил Молотов сквозь стиснутые зубы.

Брат сплюнул кровью на пол и продолжил, словно не чувствуя боли:

— Что, правда глаза колет? — Он криво усмехнулся. — Ты всё у меня забрал. Всё. Клуб теперь твой. Даже Аню у меня забрал. Мою Аню, которую я любил.

Молотов снова прижал его к стене и надавил локтем на шею. Брат захрипел, пытаясь вдохнуть.

— Да, Андрюша? — Голос Молотова был ледяным, каждое слово будто вырезалось бритвой. — Ты её любил? Это ты называешь любовью? Когда ты изменял ей направо и налево? Когда пропадал по клубам, таскался с девками, а она сидела дома и ждала тебя? Переживала, плакала, искала тебя, думала, что с тобой что-то случилось. А ты где был? В чьей постели?

Андрей попытался что-то сказать, но Молотов не дал ему слова.

— Ты не ценил её. Ни дня, ни минуты. Она была для тебя игрушкой, которой можно пренебречь, когда захочется. О какой любви ты сейчас говоришь?

— А ты её утешал, да? — прохрипел Андрей, и в его глазах мелькнуло что-то злое, торжествующее. — Прямо в постели утешал, братец?

Молотов ударил его в живот. Сильно, с размаху, вложив всю силу. Андрей согнулся пополам, задыхаясь, но локоть на горле не дал ему упасть. Он повис, прижатый к стене, хрипел, пытаясь хоть как-то отдышаться.

— Ты оскорбляешь её память, — прошипел Молотов, наклонившись к нему так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Аню. Которую якобы любил. Она никогда тебе не изменяла. Никогда. Она рассталась с тобой задолго до того, как у нас с ней что-то началось.

Он снова встряхнул его, с силой ударив спиной о стену так, что раздался глухой звук.

— Но сейчас не об этом. Зачем ты пришёл, Андрей? — Голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Я долго терпел твои выходки, закрывал на них глаза. Но ты решил действовать через Элю. Попытался причинить ей вред. — Молотов сильнее надавил локтем на шею, и Андрей захрипел. — Что ты задумал? Отвечай.

Андрей начал терять свой запал. Голос его стал тише, слабее.

— Да плевать мне на твою Элю, — прохрипел он. — Я к тебе пришёл, поговорить хотел, а