Ангел за маской греха - Алиса Бренди

в голосе его прозвучало что-то, от чего я невольно подняла на него глаза. Боль. Искренняя, глубокая. — Прости. Прости, что ты это увидела. Что тебе пришлось через это пройти. Я не хотел...

Я всё ещё не двигалась. Стояла и смотрела на него, пытаясь разобраться — кто этот человек передо мной? Тот, кто изнасиловал меня и держал взаперти? Тот, кто только что чуть не убил собственного брата у меня на глазах? Или тот, кто спас Славика, заплатив за операцию? Кто сажал цветы на могилах моих родителей? Кто возил меня на капельницы каждый день и следил, чтобы я принимала лекарства?

Кто он?

Он тем временем подошёл ближе, осторожно протянул руку к моему лицу. Я вздрогнула, но не отступила. Он провёл большим пальцем по моей щеке, вытирая слезу, а потом посмотрел на свою ладонь и показал мне.

— Эй, — сказал он тихо, — у тебя сажа на лице.

Я моргнула, не сразу поняв, о чём он.

— Это от кочерги, — выдохнула я.

Молотов удивлённо приподнял бровь.

— Кочерги?

— Я побила его кочергой, — повторила я тише, кивнув в сторону неподвижно лежащего Андрея. — Для мангала.

Молотов замер на секунду, будто переваривая информацию, а потом развернулся и подошёл к брату. Присел рядом на корточки, внимательно осмотрел его разбитое лицо. Рассечённая бровь, из которой всё ещё сочилась кровь. Распухшая губа. Синяки на скулах. Кровоподтёки на руках, груди, там, где футболка порвалась и была вымазана сажей. Следы от ударов кочергой были очевидны.

— Ого, — протянул он с какой-то странной смесью удивления и... гордости, что ли? — Ты его действительно хорошо отделала. Молодец.

Он поднял голову и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Не буду тебя злить. Особенно если рядом есть кочерга.

Я даже усмехнулась. Еле заметно, но всё же. Что-то внутри чуть отпустило, напряжение ослабло. Молотов снова был тем спокойным человеком, к которому я привыкла за эти дни. Не тем чудовищем с пистолетом, а тем, кто мог пошутить даже в такой ситуации.

Я подошла ближе, посмотрела на бессознательного Андрея.

— А он вообще жив? — спросила я тихо.

Молотов протянул руку, нащупал пульс на его шее, задержал пальцы на несколько секунд.

— Жив, — подтвердил он спокойно. — Без сознания, но жив. Ничего смертельного. Правда, когда очнётся, пожалеет, что не помер.

— И что дальше?

Молотов поднялся, стряхнул невидимую пыль с рук и посмотрел на меня. Взгляд был ровным, деловитым, без тени эмоций.

— Сейчас вызову врача. Приведут его в чувство, залатают. А потом он повторит всё, что сказал здесь, следователю. Каждое слово. — Он бросил на брата взгляд, полный ледяного презрения. — После этого — тюрьма. Она давно по нему плачет. За все покушения на меня. — Пауза. Он перевёл взгляд на меня, и голос стал жёстче. — И за покушение на тебя.

Он достал телефон и сделал несколько звонков. Говорил коротко, чётко, отдавая распоряжения. Я стояла в стороне, обнимая себя руками, и смотрела то на неподвижного Андрея, то на Молотова, деловито расхаживающего туда-сюда с телефоном у уха.

И постепенно я начала ему верить, что он действительно не собирался убивать. Он вёл себя слишком спокойно, слишком собранно, будто всё шло по плану. Даже когда приехали врачи, даже когда следом появилась полиция, он оставался невозмутимым, объяснял ситуацию ровным голосом, показывал на брата, на меня, отвечал на вопросы. Ни тени той ярости, что была несколько минут назад.

Будто он всё это и правда заранее продумал.

Когда мы остались одни, Молотов снова подошёл ко мне. Взял за плечи, заглянул в глаза.

— Эй, — позвал он тихо. — Ты как?

Меня накрыло. Внезапно, без предупреждения. Слёзы хлынули снова, но совсем не те, что были раньше. Если до этого я плакала от страха и отчаяния, то сейчас это было облегчение. Чистое, почти физическое облегчение от того, что всё закончилось. Что я выжила. Что меня не изнасиловали. Пережитый стресс обрушился лавиной, подкосил ноги, выбил дыхание. Я не могла стоять ровно, не могла дышать спокойно. Просто плакала, всхлипывая, не в силах произнести ни слова, не в силах остановиться.

— Всё, всё, — прошептал он, притягивая меня ближе.

Он обнял меня и прижал к себе. Я не вырывалась, не сопротивлялась. Просто уткнулась ему в грудь, заливая слезами его рубашку, мятую и грязную, в пятнах крови. А он держал меня, гладил по волосам медленными, осторожными движениями. Большая тёплая ладонь скользила от затылка вниз по спине, снова и снова, размеренно и успокаивающе, словно стирая с меня весь ужас этого дня. Потом он наклонился и коснулся губами моей макушки — легко, почти невесомо.

Мы так и стояли. Я продолжала плакать, а он просто держал меня, не говоря ни слова. И почему-то именно в этих объятиях, в этой тишине, мне вдруг стало спокойно. По-настоящему спокойно.

Глава 29

Дмитрий Молотов

Я стоял и обнимал её. Гладил по волосам, чувствуя, как она дрожит у меня в руках. Целовал в макушку. И внутри было странное, противоречивое чувство — одновременно хорошо и невыносимо плохо.

Хорошо от того, что я могу к ней прикоснуться. Что она не шарахнулась от меня, не оттолкнула, не убежала. Что позволила себя утешить. Я так долго не смел даже близко подойти, боясь напугать, боясь, что она снова начнёт меня бояться. А сейчас она сама прижалась ко мне, уткнулась в грудь, и это было... правильно. Так, как должно быть.

Но её слёзы жгли сильнее любого огня. Каждое всхлипывание резало по живому, отдавалось тупой болью где-то в груди. А внутри меня самого бушевала буря эмоций, с которой я едва справлялся. Ярость на брата, ещё не остывшая до конца. Вина за то, что не уберёг её, не предвидел. И собственная гребаная ложь, которая душила меня изнутри.

Я ей соврал. Нагло, цинично соврал, глядя прямо в глаза.

В тот момент, когда держал Андрея под дулом пистолета, я действительно хотел его убить. Не просто напугать, не просто выбить признание. Именно убить. Пустить ему пулю в голову и не испытать ни капли сожаления.

Когда я услышал лай Зевса — дикий, яростный, какого от него никогда не слышал, — я уже знал, что что-то не так. Выбежал из машины, и то, что увидел, заставило кровь застыть в жилах. Он на ней. Прижал её к земле, зажал ей рот, возится с её штанами. А она под ним — бьётся, пытается вырваться, плачет.

Я не помню, как добежал. Не помню, как сорвал его с неё