Ангел за маской греха - Алиса Бренди

там не было. Когда это случилось? Вчера? Позавчера? Или ещё раньше, а я только сейчас заметила? Странное чувство — обнаружить, что в голове что-то изменилось без твоего ведома, само собой.

Так как же его назвать?

Дмитрий? Слишком официально, холодно, как будто я обращаюсь к незнакомцу в офисе. Дима? Ещё хуже — слишком тепло, слишком по-свойски, как будто между нами что-то есть. Что-то личное. Андрей сразу стал просто Андреем без всяких внутренних метаний. Обычный человек с обычным именем. А здесь каждый вариант казался неправильным, неуместным, чужим.

В итоге я решила вообще никак его не называть. Просто сказать, без обращения.

Я прокашлялась. Резко, громче, чем собиралась.

Он оторвался от телефона. Поднял на меня взгляд.

— Отвези меня домой после капельницы.

Слова вышли ровнее, чем я боялась. Почти спокойно, без дрожи, без мольбы. Просто просьба. Или требование. Я сама не поняла.

Он смотрел на меня молча. Секунда, другая, третья. Лицо как маска — абсолютно непроницаемое, без единой эмоции. Я пыталась найти хоть что-то в этом взгляде: злость, раздражение, сомнение. Хоть намёк на то, что творится у него в голове. Но ничего. Пустота. Он просто смотрел, и от этого молчаливого взгляда становилось тяжелее дышать, будто воздух в палате сгустился и давил на грудь.

А потом он коротко произнёс:

— Нет.

Внутри что-то оборвалось. Резко, болезненно, будто натянутая струна лопнула и ударила по самому больному месту. Слово повисло между нами — короткое, жёсткое, окончательное. Я не могла пошевелиться. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу, а сердце забилось так бешено, что я физически ощущала каждый удар где-то в горле.

— Почему?

Голос не слушался. Сорвался, дрогнул, превратился в жалкий полушёпот. Я ненавидела себя за это. За эту слабость, за дрожь в голосе, за то, что не смогла спросить твёрдо и требовательно.

Молотов молчал. Сидел напротив, смотрел на меня тем же непроницаемым взглядом, в котором невозможно было прочитать ничего. Секунды растягивались, превращались в мучительную вечность. Тишина давила на уши, на виски, на всё тело сразу.

А потом он заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, будто боялся сказать лишнее:

— Я не думаю, что это был Андрей. Да, он покушался на меня раньше и не раз. Но покушение на тебя... — Он замолчал на мгновение, и что-то промелькнуло в его глазах. Что-то тревожное. — Это был кто-то другой.

Мир качнулся.

— Да какая, к чёрту, разница?! — Голос сорвался на крик. Я не сдержалась. Вся выдержка, всё спокойствие, которое я так старательно собирала по кусочкам, разлетелось в одно мгновение. — Это тебя пытались убить! Не меня — тебя! И рядом с тобой мне грозит в тысячу раз большая опасность, чем где-либо ещё! Если бы не ты, ничего этого вообще бы не случилось! Ничего!

Его лицо дрогнуло. Едва заметно — мышца на скуле дёрнулась, губы сжались плотнее. Он медленно выдохнул, и когда заговорил снова, голос стал другим. Мягче. Почти... сожалеющим.

— Нет, Эля. Ты останешься со мной.

Это всё ещё Молотов. Мой Монстр. Нельзя забывать об этом ни на секунду.

Все мои заготовки, все тщательно продуманные аргументы, весь идеальный план разговора — всё разлетелось в пыль. Я так готовилась. Так верила, что всё получится. Что он отпустит меня, потому что больше нет причин держать. Андрея поймали. Угроза нейтрализована. Логика была на моей стороне. Здравый смысл был на моей стороне. Я была так чертовски уверена, что он поймёт, согласится, просто отвезёт домой, и всё закончится.

А теперь... теперь всё рухнуло. Полностью. Я сидела с иглой в вене и смотрела на человека, который только что перечеркнул все мои надежды одним коротким словом.

Слёзы жгли где-то за веками, горячие, предательские, подступали всё ближе. Вместе с ними поднималась злость — жгучая, едкая, та самая злость, которая заставляет кричать, швыряться вещами, разбивать что-то об стену. Я стиснула зубы так сильно, что челюсти заболели. Ни за что. Ни единой слезинки.

— Отрабатывать долг, так ведь?

Голос прозвучал глухо, ровно, почти безжизненно. Будто я говорила не о себе, а о ком-то постороннем.

— Я тебе должна. За Славика, за его лечение, — Я сделала паузу, сглотнула ком в горле, который никак не хотел проходить. — И, видимо, до конца своей жизни так и не расплачусь.

Взгляд сам собой соскользнул в сторону, на капельницу. Жидкость медленно, методично капала в трубку. Кап. Кап. Кап. Один удар. Два. Три. Я считала капли, чтобы не смотреть на него. Чтобы не видеть выражение его лица.

— Я действительно благодарна тебе за Славика, — сказала я тише, почти шёпотом. — Знаешь...

Усмешка вышла кривой, горькой, совсем не похожей на улыбку.

— Если бы мне кто-то раньше сказал, через что мне придётся пройти, чтобы Славик смог нормально ходить, чтобы он получил лечение, шанс на нормальную жизнь... — Голос дрогнул, но я продолжила. — Я бы снова пошла на всё это. Без колебаний. Я не жалею о том, что случилось. Но я ненавижу этот дом. Я ненавижу...

Слова застряли где-то в горле, отказались выходить дальше. Я замолчала, уставившись в одну точку.

— Меня, — закончил он за меня.

Голос прозвучал тихо, осторожно. Почти как вопрос, на который он боялся услышать ответ.

Я промолчала.

Потому что не знала, что ответить. Ненавидела ли я его? Вопрос казался простым, но ответ... ответ где-то потерялся. Я должна была ненавидеть. По всем законам логики, морали, элементарного здравого смысла — должна была. После всего, что он сделал, после того, через что заставил меня пройти. Но когда я пыталась нащупать внутри эту ненависть, докопаться до неё, найти хоть искру того жгучего чувства — там была пустота. Ни ненависти, ни отвращения, ни даже злости. Что-то другое. Что-то сложное, запутанное, чему я не могла подобрать название и не хотела.

— Скажи уже, чего ты от меня хочешь, — выдохнула я устало и обессиленно. — Просто объясни. Я хочу нормальной жизни. Обычной, понимаешь? Мне в сентябре на учёбу возвращаться. У меня там друзья, занятия, жизнь, в конце концов. Я не могу вечно сидеть здесь взаперти, как... как...

Пленница. Слово крутилось на языке, готовое сорваться, но я не произнесла его вслух. Оно повисло в воздухе невидимым грузом.

— Мы можем переехать, — сказал он спокойно, будто предлагал что-то совершенно обыденное. — На учёбу вернёшься.

Я моргнула. Уставилась на него, не веря услышанному.

— Что? — Голос прозвучал глухо. — И что дальше? Ты будешь стоять над душой на лекциях? Сидеть за соседней партой и записывать конспекты? Провожать меня в туалет между занятиями? Проверять, с