Ангел за маской греха - Алиса Бренди

и отшвырнул в сторону. Помню только ярость — чистую, всепоглощающую, такую сильную, что мир окрасился в красный цвет. Помню, как бил его, как тащил в дом, как прижал к стене и достал пистолет. И в ту секунду я не думал ни о чём, кроме одного — он умрёт. Сейчас, здесь, от моей руки.

Брат. Родная кровь. Единственный, кто остался из семьи.

И мне было абсолютно плевать.

Я бы нажал на курок без малейших колебаний, если бы не она.

Её крик пробил пелену ярости, как удар молнии. Голос, полный отчаяния и страха, прорвался сквозь красную мглу в моей голове и заставил меня очнуться. Я обернулся и посмотрел на неё — на лицо, залитое слезами, на широко распахнутые глаза, полные ужаса.

Это отрезвило мгновенно, словно меня окунули в ледяную воду.

Я опустил пистолет. Не потому что одумался. Не потому что пожалел брата — его я не жалел ни на грош. А потому что не мог вынести мысли, что она увидит меня таким. Что в её памяти я навсегда останусь человеком, который убил своего брата у неё на глазах. Достаточно того, что в её памяти я уже насильник. Не хватало ещё добавить к этому образу и убийцу.

Но когда она отступила от меня, когда прошептала «не подходи» дрожащим голосом — это ударило больнее любой пули. Я увидел в её глазах именно то, чего так боялся. Страх. Неприкрытый ужас. Она снова меня боялась. И я собственными руками вернул её в тот кошмар, из которого она только-только начала выбираться.

Я был благодарен ей за то, что она остановила меня. Да, в тот момент я был вне себя от ярости, готовый на всё. Но если бы я убил Андрея, если бы нажал на курок... Я бы не простил себе этого. Никогда. Не из-за него — его я не жалел. Мы давно уже ненавидели друг друга, и он тысячу раз заслужил пулю в голову. За все попытки убить меня. За годы предательства. За то, что посмел к ней прикоснуться.

Но я не хотел становиться тем, кто убивает собственного брата. Я хотел отправить его в тюрьму, пусть гниёт там долгие годы, расплачивается за каждое своё преступление. Это была бы справедливость. Настоящая. А не выстрел в порыве ярости.

И всё же я солгал ей. Сказал, что не собирался его убивать. Что мне нужно было только признание. Что я бы остановился.

Ложь. Чистая, неприкрытая ложь.

Я не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что в ту секунду я был готов переступить черту. Потому что тогда рухнуло бы всё, что я так старательно выстраивал. Всё, что я пытался ей показать — что я не чудовище. Что я способен быть другим. Что рядом со мной она может не бояться.

Сейчас она стояла в моих объятиях, а я гладил её по волосам и ненавидел себя. За ложь. За манипуляции. За то, что обманываю её, прикрываясь благими намерениями.

Но одновременно с яростью на себя, с ненавистью к собственной лжи, я наслаждался этим моментом. Её близостью, её теплом, её доверием, пусть и незаслуженным, выкраденным обманом.

Запах её волос кружил голову сильнее любого алкоголя. Ощущение её тела, прижатого к моему, сводило с ума. Я чувствовал каждый изгиб сквозь ткань футболки, каждое её движение, когда она всхлипывала или пыталась унять дрожь. Мягкость её груди, прижатой к моей грудной клетке. Тепло её дыхания. Руки, которыми она вцепилась в мою рубашку, словно боялась упасть. Всё это будило желание — тёмное, властное, почти животное, которое я едва сдерживал силой воли.

Хотелось большего. Хотелось целовать её, касаться, исследовать каждый сантиметр этого тела. Хотелось услышать её стоны, увидеть, как она краснеет под моими руками, почувствовать, как она отзывается на каждое прикосновение.

Но я сам сделал так, что не могу к ней прикоснуться. Своими же руками воздвиг между нами стену из страха и боли. И возможно, никогда не смогу её разрушить. Возможно, она навсегда останется для меня недостижимой, за непробиваемым барьером, который я сам и создал.

А она, похоже, поверила мне. Позволила прикоснуться, не оттолкнула, не убежала в ужасе. Просто прижалась и плакала у меня на груди.

Какая же она наивная. Доверчивая до глупости. Девочка из интеллигентной семьи, которая не знает, что такое настоящая ложь, настоящее предательство. Которая верит людям на слово, потому что сама никогда не врала. Она поверила Инге. Поверила мне. И у неё нет защиты от таких, как я. Совсем.

Как мне её отпустить после этого?

Я не хотел. Безумно не хотел отпускать её. Каждая клетка моего тела сопротивлялась этой мысли. Она должна быть рядом. Здесь. Со мной.

Она даже не осознает собственную сексуальность. Я понял это в театре. Платье на ней было скромное, почти пуританское. Но её жесты, плавные движения, сама манера держаться — всё это было настолько естественным, настолько непринуждённым, что действовало во сто крат сильнее любого откровенного декольте или разреза до бедра. Она не старалась привлечь внимание, но привлекала.

Я видел, как на неё поглядывали другие мужчины в зале, и это бесило меня до скрежета зубов. Каждый такой взгляд вызывал во мне желание подойти и врезать. Или лучше — просто увести её оттуда, подальше от чужих глаз, туда, где она будет только моей.

После спектакля я действительно собирался увезти её домой. Просто отвезти и отпустить. Вернуть к её жизни и больше не вмешиваться. Если бы её не отравили.

Кулаки сжались сами собой при этой мысли, костяшки побелели. Андрей... Он чуть было не убил её. Чуть было не отнял у меня ее…

Стоп.

А точно ли это был Андрей?

Сомнение закралось в голову, холодное и неприятное. Он действительно был за границей, когда Элю пытались убить. Я проверял. Видел билеты, подтверждения из отеля, даже фотографии в его соцсетях с геолокацией. И я знал брата — если он уезжал отдыхать, то отдыхал по полной. Не отвлекался на дела, на месть, ни на что другое. Он умел наслаждаться жизнью и моментом, в отличие от меня.

Что если это действительно не он? Что если кто-то другой пытался меня убить, а попал в неё?

Или... хуже. Что если не напутали? Что если яд был именно для неё? Что если кто-то действительно хотел убить Элю, а не меня?

Мысль была тревожной. Слишком тревожной. Потому что если это не Андрей, значит, угроза всё ещё