Ангел за маской греха - Алиса Бренди

Степан увёз меня обратно в дом Молотова. Дорога прошла в молчании — я смотрела в окно, не в силах сосредоточиться ни на чём, кроме слов врача, которые звучали в голове снова и снова. «Жизни ничего не угрожает».

Варвара Петровна уже была в курсе. Встретила нас в холле с красными глазами и заплаканным лицом. Она сразу кинулась ко мне, обняла, спросила, как я, всё ли в порядке. Переживала она очень сильно — это было видно по дрожащим рукам, по тому, как она судорожно комкала фартук. Молотов был для неё не просто работодателем. Она относилась к нему почти как к сыну.

Я попыталась дозвониться до Лизы. Телефон мой всё ещё работал, но с трудом — экран глючил, постоянно гас, касания не всегда срабатывали. Но в итоге я смогла набрать номер. Лиза ответила почти сразу.

Говорила я недолго. Спросила, как дела, как Слава. Она сказала, что всё хорошо. Он потихоньку пытается ходить. После года в коляске это давалось непросто, ноги ещё слабые, координация не та. Но он был счастлив. По-настоящему счастлив. И это было главное.

Идею с побегом я пока отложила. Не могла я уехать после того, как он закрыл меня собой. Хоть и пуля летела в него. В него же? Но он подумал обо мне, даже после моих слов. После того, как я сказала, что ненавижу его.

Нужно было поговорить ещё раз, когда он придёт в себя.

Да и убежать у меня всё равно не получилось бы. Оказалось, что Степан теперь не просто будет меня везде сопровождать — он поселился в доме. Варвара Петровна приготовила ему комнату на первом этаже, рядом с кухней. Он появлялся каждый раз, когда я выходила на улицу, молча следовал за мной, держался на расстоянии, но всегда в пределах видимости.

Варвара Петровна тоже осталась с ночёвкой, что меня удивило и даже обрадовало. Не очень комфортно было бы оставаться наедине со Степаном в этом большом доме. С Варварой Петровной можно было поговорить, отвлечься. Мы так и провели вечер — сидели на кухне, пили чай.

Она рассказывала о маленьком Молотове. Какой он был серьёзный ребёнок, всегда слишком взрослый для своего возраста. Как помогал отцу, как заботился о младшем брате, хотя разница между ними была всего три года. Я слушала, и мне было интересно. Трудно было представить того холодного, жёсткого Молотова маленьким мальчиком.

Это помогало не думать о том, что случилось. О крови на асфальте. О моих последних словах.

Следующий день я никуда не ходила. Просто оставалась в доме, ходила по комнатам, не находя себе места.

А на следующий день, как только Степан сообщил мне, что Молотова переводят в палату, мы сразу поехали в больницу.

Я зашла в палату. Сердце колотилось где-то в горле, руки слегка дрожали. Не знала, чего ожидать. Не знала, что скажу, когда увижу его.

Молотов был в полусидячем положении, опираясь спиной на высоко поднятые подушки. Из груди выходила тонкая трубка, которая вела к прозрачной ёмкости на полу. Жидкость внутри была тёмно-красной, почти бордовой, и я быстро отвела взгляд, не в силах на это смотреть дольше секунды. Плечо было туго перемотано белыми бинтами, уже проступавшими слабыми жёлтыми пятнами.

Грудь обнажена. Торс мощный, мускулистый, с чётко прорисованными мышцами — широкие плечи, рельефный пресс, который сейчас напрягался при каждом неровном вдохе.

Его обнажённый торс мгновенно вернул меня в ту ночь. Когда он нависал надо мной, смотрел безумными, затуманенными желанием глазами на мою обнажённую, беззащитную кожу, а я задыхалась от боли и страха. Единственный раз, когда я видела его обнаженным. Я резко отмахнулась от этих мыслей, прогнала их прочь, но осадок остался — тяжёлый, липкий, неприятный. Тогда эта мощь пугала меня, подавляла, заставляла чувствовать себя ничтожной и слабой.

Но сейчас он казался уязвимым. Бледный, с трубками в теле, прикованный к больничной кровати, беспомощный. Вся та сила, что обычно исходила от него, куда-то улетучилась.

Глаза были прикрыты, ресницы тёмными полосками лежали на бледных, почти серых щеках. Но стоило мне переступить порог, как он их открыл. Резко, мгновенно, будто почувствовал моё присутствие раньше, чем услышал шаги. Повернул голову в мою сторону.

Во взгляде мелькнуло что-то, чего я не ожидала увидеть. Искреннее удивление. Брови слегка приподнялись, губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать, но не нашёл слов. Он явно не ожидал меня здесь. Совсем не ожидал. Не после тех слов, что я ему бросила.

Несмотря на изможденный внешний вид, его взгляд оставался ясным, острым, не затуманенным ни болью, ни лекарствами. Живой. Он был живой.

Я подошла ближе, взяла стул у стены и придвинула его к кровати. Села рядом. Вот и поменялись мы местами — теперь он на больничной койке, а я сижу рядом и смотрю на него.

Внезапно мне захотелось взять его руку в свои, сжать его ладонь, почувствовать тепло его кожи под пальцами. Желание было таким сильным и неожиданным, что я даже растерялась. Странное и совершенно нелогичное. Я быстро сцепила пальцы на коленях, будто боялась, что они сами потянутся к нему.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, нарушая тишину.

Молотов не ответил сразу. Смотрел на меня долго, внимательно, изучающе, будто пытался понять, что я здесь делаю.

— Не ожидал, что ты придёшь, — сказал он наконец. Голос хрипловатый, севший, но твёрдый.

Я удивлённо посмотрела на него, приподняла брови.

— Я думал, ты сбежишь, — продолжил он спокойно. — Вернёшься домой. Прекрасная же возможность.

Я даже вполне искренне рассмеялась.

— Ага, сбежать. Как же. Твой Василий приставил ко мне Степана, тот теперь от меня ни на шаг не отходит. Даже ночует теперь у тебя дома. — Я помолчала, потом добавила с лёгкой усмешкой: — Радует, что Варвара Петровна тоже там. А то с ним наедине оставаться как-то... неловко.

Молотов улыбнулся. Лицо оживилось, глаза заблестели, и от этой улыбки он вдруг показался почти здоровым, будто никаких пуль в спине и не было.

— Надо дать Василию премию, — сказал он с лёгкой усмешкой, и я снова негромко рассмеялась.

Потом смех стих, и наступила тишина. Я смотрела на его бледное лицо, на туго перемотанное плечо, на трубку, торчащую из груди и ведущую к ёмкости с кровью, и что-то болезненно сжалось внутри.

— Спасибо, — выдавила я наконец. Голос прозвучал глухо и неуверенно. — За то, что... закрыл меня. Ты мог бы среагировать по-другому — упасть, отскочить в сторону, прижаться