В паутине предательств - Адриана Максимова

пленнику. Что, если тюремщики донесут на него? Для короля это будет удобным поводом отыграться на нем. В том, что Лейф не упустит возможности ударить его в спину, генерал королевского сыска не сомневался и каждый день ждал этого. У него было два варианта: напасть первым или позволить это сделать Лейфу. И он сам не мог объяснить себе, почему медлил.

Сбежав с последней ступеньки, Бальтазар поежился от сырости и вони. Чем ближе он подходил к камере Августина, тем чаще билось его сердце. От волнения к горлу подкатил ком. Он напомнил себе, что этот белокурый юноша без малейшего сожаления отравил леди Мальвину и ее нерожденного ребенка, который приходился ему родней по отцу. Стоит ли печалиться о его судьбе? И все же ему было не по себе.

Августин дремал, привалившись спиной к стене. Некогда белая рубашка заскорузлая от крови казалась коричневой. Бальт задержал взгляд на его лице. Скулы были синими от побоев, губы разбиты. Но даже сейчас в его облике читался вызов.

– Отопри дверь! – приказал Бальтазар тюремщику, лениво зевающему возле камеры. Тот вздрогнул, быстро закрыл рот и вытянулся стрункой.

Августин дернулся и резко открыл глаза. Чуть подался вперед, и цепи глухо звякнули.

– Не велено! – звонким голосом отчеканил тюремщик, глядя в пол.

Ну, кто бы в этом сомневался! Бальтазар окинул взглядом тюремщика, прикидывая, что лучше: уговорить или силой забрать ключи. Послышался хриплый женский смех. Дочь генерала Монро. Бальтазар поморщился, вспомнив, как она вела себя на допросе. Эта девица раздражала его с первой секунды их знакомства. Было в ней что-то такое, что вызывало в нем дикое желание ее уничтожить. Даже сейчас, не видя ее лица и лишь слыша смех, в котором сквозили издевательские нотки, он скрипнул зубами от злости.

– Меня прислал его величество Дамьян, – небрежно сказал Бальтазар. – Ему не понравится, что я здесь задерживаюсь. И я не буду скрывать, кто в этом виноват.

Тюремщик занервничал и бросил взгляд в сторону, словно ища чьей-то поддержки. Бальтазар проследил за ним. В коридоре никого не было. Никого, кроме Пилар Монро в камере.

– Даже здесь с тобой не считаются, – с усмешкой произнес Августин.

«Отвлекает внимание, подонок!» – пронеслось в голове у Бальтазара.

– Даю тебе повод позлорадствовать в последний раз перед смертью, – сказал он. – Считай, что это мой подарок.

Августин рассмеялся и тут же поморщился от боли. Снова звякнули цепи.

– Хорошо, что ты так критичен к себе и понимаешь, что тебе недолго осталось, – хрипло произнес заключенный.

– Зато ты слишком радостный для смертника, – заметил Бальтазар. Августин оскалился, словно хищник, готовый наброситься на свою жертву. Из разбитых губ потекла кровь, окрашивая зубы в бледно-рубиновый цвет.

Пилар Монро издала едкий смешок, и в тишине темницы он прозвучал как опасное предупреждение. Бальтазар тихо вздохнул.

– Отопрешь по-хорошему? – глянув на тюремщика, спросил он, заранее зная ответ. Тот лишь помотал головой.

Помня слова Дора о том, что все надо сделать тихо, он одним ударом повалил несговорчивого тюремщика и, придушив его, снял с пояса связку ключей. Со второй попытки Бальтазар нашел нужный и отпер дверцу камеры.

Августин потянулся вперед, с ненавистью глядя на непрошеного гостя.

– Ты не посмеешь! – прошипел он, понимая, что сейчас произойдет. Глаза его лихорадочно заблестели, по телу пробежала волна дрожи.

– И что же мне помешает? – опускаясь рядом с ним на корточки, хмуро сказал Бальтазар, прикидывая, как будет лучше отправить его на тот свет. Он задержал взгляд на его шее. Ошейника не было, он валялся поблизости. Видимо, его сняли, когда готовились вести его на казнь, а когда ее перенесли, решили повторно не заковывать.

– Я брат королевы, которой ты присягнул в верности! – извиваясь всем телом, задыхаясь, проговорил Августин.

– И которой ты причинил немало вреда, – ответил Бальтазар. – У тебя есть пара секунд, чтобы прочитать молитву или проститься с жизнью.

– Да пошел ты! – прохрипел Августин. Его грудь часто вздымалась, взгляд стал безумным. Когда Бальтазар потянулся к нему, он рванулся назад и, ударившись о стену, тихо охнул. Ужас и отчаяние волнами исходили от него, и Бальту даже показалось, что он ощущает их физически, как покалывание в солнечном сплетении. Перчатки на руках казались свинцовыми и, когда его пальцы сомкнулись вокруг шеи Августина, он хотел лишь одного – чтобы все быстрее закончилось. Он чувствовал сопротивление Августина, видел, как его лицо становится малиновым, а из горла вылетают хрипы, больше похожие на шипение.

Сердце Бальтазара билось, как бешеное, в ушах гудело. От адреналина картинка перед глазами начала расплываться. Он моргнул, чтобы зрение сфокусировалось. Августин еще сопротивлялся, но уже слабо. В коридоре послышался шорох: наверное, тюремщик пришел в себя. Надо было приложить его покрепче, чтобы не путался потом под ногами! Осталось еще чуть-чуть: тело заключенного обмякло, но Бальтазар продолжал сжимать ему шею, боясь, что отпустит его слишком рано, дав шанс выжить.

– Отпусти его, – послышался за спиной Бальтазара глухой женский голос. – Сейчас же.

Прежде, чем он успел решить, как ему реагировать, что-то холодное ударило его по затылку. Перед глазами растеклась темнота, и сознание покинуло его.

* * *

Бальтазар очнулся от боли. Она пульсировала в каждой клеточке тела, сковывая его, будто цепями, и заставляя стонать, чтобы хоть как-то пережить это состояние. Он с трудом открыл глаза: зрение было нечетким, словно перед ним пелена. Моргнув, Бальтазар едва не завыл, вовремя вцепившись зубами в нижнюю губу. Он попытался вспомнить, что могло привести к таким последствиям, но не смог. Память превратилась в черную дыру. Он попытался шевельнуть рукой, но не смог. Похоже, его связали.

– Смотри, очнулся, – донесся до слуха сиплый голос Августина. Кто-то с силой ударил его в бок, и Бальтазар едва не потерял сознание.

– Нравится? – ехидный голос Пилар вывел его из болезненного кокона. Бальтазар снова открыл глаза и на этот раз увидел все ясно и четко. Он лежал на полу в камере Августина, обмотанный цепями, из которых прежний пленник благополучно освободился. Над ним, держа в руке кинжал, склонилась Пилар. Волосы у нее слиплись и тонкими прядями свисали вдоль лица, шея от ошейника почернела, руки были покрыты коричневой коркой то ли грязи, то ли засохшей крови. В глазах полыхала ненависть. Бальтазар понял, что вряд ли выберется отсюда живым. – Люблю возвращать долги, знаешь.

Пилар несколько раз ударила его ногой в бок и, видимо, не получив от этого удовлетворения, пустила в ход руки. Бальтазару очень хотелось снова отключиться, чтобы не проживать эту муку, но на этот раз судьба было к нему не