Не нищая жена - Денни Смит

но предпочитая вкладывать свои собственные средства. Он вызвал топографа из Лондона, написал письмо знакомому в Нормандию, заказал первые партии саженцев для тех самых груш, предназначенных для пуаре.

Эта тихая, упорядоченная жизнь начала ей нравиться. Было непривычно, но приятно чувствовать его молчаливую, твердую поддержку. Знать, что крупные проблемы может решить кто-то другой, обладающий для этого и железной волей, и опытом, и толстым кошельком.

Она же могла сосредоточиться на том, что получалось у нее лучше всего и что самое главное — приносило удовольствие. На тонком искусстве взаимодействия с прислугой, на управлении лесопилкой. Теперь, не занятая ничем другим, она могла позволить себе тщательнее вникать в управлении ею. И радовалась как ребенок каждому новому заказу. Особенное удовольствие ей доставляло делиться своими успехами с Джозефом и видеть одобрение в его глазах, скрываемое за маской деловитой холодности.

Но этот покой был отравлен.

Каждое утро, проснувшись, она со стыдом вспоминала сэра Альберта Лассела. Его спокойное, благородное лицо, его бархатистый, уверенный голос, сделавший ей предложение в лунном саду. Она так и не дала ему ответа. И не написала ни строчки с объяснениями. Ее молчание было хуже любого отказа — оно было трусливым, неблагородным, недостойным леди. Мысль о неизбежной встрече с ним на каком-нибудь деревенском собрании или в церкви в воскресенье заставляла ее сердце сжиматься от паники. Как она посмотрит ему в глаза? Что скажет?

«Простите, сэр Альберт, но мой муж, неожиданно вернулся, и я… я не набралась смелости заручиться его согласием на развод. Когда он вернулся? Ах, да уже неделя прошла».

Боже, даже в ее голове это звучало пошло, жалко и трусливо. Следовало бы еще глупо хихикнуть в конце, чтобы окончательно выставить себя дурой.

По этой же причине она упорно избегала любого случая, чтобы представить Джозефа местному обществу. Она отклонила два приглашения на чай, сославшись на мигрень, и отговорилась срочными делами, когда миссис Энслоу, главная сплетница округи, намекнула, что слышала о возвращении мистера Эттвуда и горит желанием с ним познакомиться.

Эмили понимала, что это лишь отсрочка. Скоро новость облетит весь Кент, и тогда вопросы посыплются, как из рога изобилия. Но каждый день отсрочки казался ей подарком. Она не хотела дурачить сэра Альберта, понимая, что выглядит как глупая кокетка или не дай Бог — падшая женщина, водящая за нос двоих мужчин, но подойти к Джозефу и начать мучительный разговор, чтоб настоять на своем, — было выше ее сил.

А еще была и другая проблема.

Джозеф оказался удивительно-приятным соседом по дому. Не просто не мешающим, а — и это было самым неожиданным — интересным собеседником. За завтраком, ленчем или обедом, которые они, по негласной, интуитивно заведенной привычке, теперь часто проводили вместе, он мог завести беседу. И не только о делах. О книге, которую они оба читали и могли обсудить — он выискивал ее на полках библиотеки, и его мнение было всегда резким, неожиданным, лишенным светских банальностей как глоток свежего воздуха.

Он мог, к ее изумлению, пошутить. Не изящно, не светски-галантно, а резко, иногда почти грубо, но всегда метко, находя абсурд в какой-нибудь истории с поставщиком или подмечая глупость в парламентской речи, о которой читал в Таймс, когда проезжал Лондон. Его юмор был отражением его самого — прямолинейный, лишенный светских оборотов, но от этого не менее остроумный.

К ее изумлению, он мог похвалить ее выбор платья, прически, одобрить какое-нибудь решение или идею, связанную с лесопилкой. Но делал это так, что комплимент не казался глупой попыткой купить расположение. От этого его замечания значили вдесятеро больше чужих, сладких, льстивых речей.

Он мог рассказать что-то и о Шотландии — не о трудностях, выпавших на его долю там, а о диком, суровом пейзаже, врезающемся в память; о странных, почти языческих обычаях горцев, которые он наблюдал с холодным интересом; о том, как выглядит Глазго на рассвете, когда сотни фабричных труб начинают изрыгать дым, и весь город кажется огромным, выкованным из чугуна и стали медленно просыпающимся зверем. В этих рассказах, лишенных сантиментов, была своя жесткая, промышленная поэзия, и Эмили, всегда скептично относившаяся к этим варварам с севера, ловила себя на том, что слушает, затаив дыхание.

Сложись все иначе, она бы провела эти полтора года рядом с ним в Глазго. Своими глазами видела бы дикие вересковые пустоши, слышала бы шум промышленного городка, прониклась бы варварским очарованием края.

Он был умен. Иногда даже почти обаятелен в своей странной, неотесанной прямоте. В нем не было и тени той слащавой, удушающей деликатности, что царила в ее привычном деревенском кругу. Те никогда не перебивали, никогда горячо не спорили, всегда подбирали слова так, чтобы никого не задеть.

Джозефу были неведомы эти условности. Он мог задеть, но теперь делал это беззлобно, скорей, чтоб раздразнить. Эмили помнила, как еще полтора года назад его слова были пропитаны неумолимой жестокостью, но, по-видимому, он не кривил душой, говоря, что изменился.

Мог в споре вскрыть слабость ее аргументов одним точным, как удар хлыста, вопросом. И это бодрило. Заставляло кровь бежать быстрее, ум — работать острее. После разговора с сэром Альбертом она чувствовала себя умиротворенной, как послушный ребенок, которого похвалили за хорошее поведение. После словесной дуэли с Джозефом, даже самой безобидной, она чувствовала себя живой и словно проснувшейся после долгого сна.

И это пугало ее больше всего. Потому что это тепло, эта странная интеллектуальная близость, этот комфорт в его присутствии — все это было чудовищно несправедливо по отношению к сэру Альберту. Будучи женой Джозефа, она абсурдно чувствовала, будто изменяет именно сэру Альберту. Это открытие повергло ее в замешательство и привносило что-то едкое в ее общем-то спокойную, размеренную, но при этом насыщенную и полную огня жизнь в Крэмби-Холле.

Однажды после ужина, когда слуги убрали со стола, а они остались вдвоем при свечах, Джозеф, разглядывая пламя, вдруг спросил, не переводя взгляда на Эмили:

— Томас писал, что ты ведешь насыщенную светскую жизнь. Частые визиты, вечера, ярмарки, даже, кажется, книжный клуб или что-то в этом роде. А с некоторых пор — тишина. Из-за меня?

Вопрос был задан ровным, деловым тоном. Но Эмили почувствовала, как у нее перехватило дыхание, а пальцы непроизвольно впились в складки белой скатерти.

Он понимал. Конечно, он все видел и все понимал. Глупо было надеяться, что этот человек что-то упустит.

— Вовсе нет, — выдавила она, надеясь, что голос не выдаст паники, — С чего ты взял?

— Эмили, — он глубоко вздохнул и откинулся на спинку