Не нищая жена - Денни Смит

как мне кажется, лежит пропасть. И пока она не преодолена, — он сделал театральную паузу, его взгляд скользнул по вышитым цветам на ее лифе, — ты — миссис Джозеф Эттвуд. Моя законная жена. И я буду крайне признателен, если сегодня ты об этом не позабудешь. И не выставишь нас обоих на посмешище, устроив сцену в стиле дешевого романа.

Он оттолкнулся от косяка и подошел так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, запах мыла и крахмала. Почувствовала тонкий, но не едкий аромат какой-то новой туалетной воды. Он не тронул ее, лишь заглянул в глаза, пытаясь прочесть в них подтверждение своих самых мрачных подозрений.

— На правах мужа я мог бы потребовать от тебя послушания, — уже значительно спокойнее сказал он, черты его лица смягчились, — Я мог бы приказать тебе. Никто не осудил бы меня за это, но я не хочу тебя запугивать. Я прошу тебя, не давать сегодня пищу для сплетен. Я и без того поставлен в унизительное положение, — с горечью заключил он.

Приготовившаяся к обороне Эмили вдруг застыла. Под маской холодности и колючего сарказма она с неожиданной, пронзительной ясностью вдруг увидела его боль, словно он обнажил перед ней душу. Наверное, впервые за маской дельца и грубияна, она смогла разглядеть живого уязвимого человека. Это обезоруживало, а потому она не позволила сорваться с губ тем грубым словам и упрекам, которые уже готовилась произнести.

— О каком унижении ты говоришь? — проговорила она без прежнего запала, — Никто же не знал о …, - она не нашла в себе сил закончить фразу, почувствовав стыд.

Джозеф невесело усмехнулся и покачал головой.

— Не будь столь наивна, Эмили, — проговорил он устало, — Подобные вещи в деревне скрыть невозможно. Я не знаю, при каких обстоятельствах было сделано предложение. Не знаю и не думаю, что хочу знать, что именно вас связывало. Хотя, — он сделал паузу и проницательно посмотрел на жену, — я все-таки надеюсь, что изучил тебя достаточно хорошо, чтобы верить, что ты не поощряла его и тем более не опозорила нас обоих. Но могу сказать точно: может быть, никто не знает наверняка, но определенно догадываются. И уж точно сплетничают. В деревне просто нет других занятий. И сегодня эти сплетни либо получат подтверждение, либо будут похоронены. Выбор, по большому счету, за тобой. Но только наберись смелости и скажи, какую роль уготовила мне: обманутого дурака или счастливого мужа. Я заслуживаю честности.

— Джозеф, я думаю, ты ошибаешься, — неуверенно возразила Эмили, пытаясь успокоить скорее себя.

— Ошибаюсь? Поверь мне, нет, — он вздохнул, как будто собираясь с силами сказать что-то очень неприятное, и обхватил переносицу двумя пальцами, как делал теперь частенько в минуты волнения, — Я не хотел тебе говорить, но, видимо, придется, — он глубоко вздохнул, — Даже до меня в Шотландии доходили слухи.

Эмили резко побледнела, краска сбежала с ее щек, оставив кожу прозрачной и хрупкой, как фарфор. На какой-то миг Джозефу показалось, что она сейчас лишится чувств. Несколько секунд ей потребовалось, чтобы прийти в себя, а Джозеф уже готовился в случае чего подхватить ее на руки, но взгляд стал осмысленнее. Она справилась с первым потрясением.

Убедившись, что жена не падает, он отступил на шаг. Его лицо снова стало холодной, бесстрастной маской.

— Я буду ждать внизу. Карета почти готова, — проговорил он, разворачиваясь к двери.

— Сколько у меня есть времени? — выдохнула Эмили.

Ее голос прозвучал чужим, приглушенным.

— Я думаю, не более получаса, — проговорил Джозеф, оборачиваясь и взглянув на каминные часы.

— Хорошо, позови ко мне пожалуйста Сару.

Он удивленно посмотрел на нее, но вышел, ничего не сказав, лишь тихо претворив за собой дверь.

Эмили осталась стоять, ее взгляд упирался в собственное изображение. Внезапная волна паники, острая и тошнотворная, накрыла ее с головой. Ей казалось, что все рухнуло. Ее репутация, ее с трудом выстроенная за полтора года спокойная жизнь, ее честь — все было разбито вдребезги жадными языками и любопытными взглядами. И ее беспечностью, чего уж кривить душой.

Она смотрела на нежно-голубое платье, и теперь оно казалось ей не нарядом, а постыдным знаменем, кричащим о ее преступном легкомыслии. Ей захотелось сорвать его, разорвать на лоскуты, спрятать подальше, облачиться во что-то безликое, темное, что позволило бы ей раствориться в полумраке церковных скамей и не привлекать ничьего внимания.

Но почти сразу же, сквозь панику, пробился острый, холодный луч рассудка. Привычка мыслить логически, выработанная в борьбе за поместье, взяла верх над эмоциями. Скромный, унылый наряд не избавит ее от пересудов. Напротив, он их подтвердит — будет выглядеть как жалкая попытка спрятаться, как признание вины. Как позорная тень женщины, запутавшейся в собственных чувствах.

Что же делать? Бежать? Отказаться от поездки? Это будет самой настоящей капитуляцией и даст пищу для сплетен на годы вперёд.

Нет.

Мысли беспорядочно метались, а затем как будто по волшебству выстроились во вполне определенное решение. Стыд и страх — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сегодня. Ее положение было двусмысленным, но не безнадежным. Она — миссис Эттвуд, хозяйка Крэмби-Холла. И она должна вести себя соответственно. Не как затравленный зверек, а как уверенная в себе женщина. Джозеф абсолютно прав, впрочем, как и всегда. От того, как она себя поведет, сейчас зависит слишком многое.

Когда в дверь тихо постучали и на пороге появилась бледная, встревоженная Сара, Эмили уже стояла прямо. Ее плечи были расправлены, а в синих глазах, еще минуту назад полных смятения, теперь горел холодный, решительный огонь.

Глава 4: На службе. (2)

Джозеф сидел в холле и нервно перебирал длинными тонкими пальцами по подлокотнику кресла, обтянутому светлой обивкой. Взгляд его скользил по знакомым предметам обстановки — милой, хоть и чуть наивной акварели на стене, небольшому столику, портьере, цветом повторяющей ткань, которой были обтянуты кресла, приоткрывающей вид на розарий, — и постоянно возвращался к каминной полке, где бронзовые стрелки часов отсчитывали секунды. Медленно, нарочито лениво, растягивая время, словно дразня его.

Эмили не появлялась.

Прошло уже почти три четверти часа, как она закрылась в своей комнате, и полчаса, как прислала свою горничную к Рэндольфу с необычной просьбой сменить его шейный платок со светло-серого на небесно-голубой. В цвет ее платья. И заколоть его простой жемчужной булавкой, если таковая найдется среди его вещей.

Рэндольф, разумеется, нашел. Теперь на шее Джозефа был завязан шелк цвета летнего неба. Теперь его украшала изящная булавка с грушевидной жемчужиной — простая, но безупречно элегантная. Бог знает, каким