Не нищая жена - Денни Смит

черепаховой ручке — неторопливым, хорошо отточенным жестом, который сам по себе был демонстрацией власти, ибо заставлял всех ждать. За толстыми стеклами ее глаза стали еще пронзительнее, холоднее.

Джозефу показалось, что люди вокруг них с Эмили перестали дышать в ожидании вердикта вдовы. То, что она скажет дальше — определит не только ее, но и их отношение к ним, поколебать которое будет слишком сложно. Можно было не сомневаться, что итог этой сцены уже вечером будет передаваться из уст в уста в каждой гостиной.

Именно поэтому его улыбка была выверена. Широкая, открытая, лишенная привычной насмешки. Он заставил уголки глаз чуть прищуриться, смягчив резкость взгляда, и добавил в него легкую, почти мальчишескую растерянность — смущение неопытного юнца перед мудростью старшего наставника.

— Дорогая миссис Энслоу, — начал он уважительно, — моя супруга в своих письмах не раз с восхищением упоминала ваше имя и опыт. Для меня же большая честь наконец лично засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение.

Он лгал вдохновенно. Блестяще и без тени сомнения. Ни единого слова об этой женщине он от Эмили, разумеется, не слышал. Он вообще не знал о ее существовании. Но эта ложь была необходима, чтоб соблюсти все формальности и добиться ее расположения. Ему приходилось и прежде оказываться в подобных ситуациях, но в случае неудачи тогда он терял только деньги. Сейчас же на кону было что-то куда более важное.

— Осмелюсь обратиться к вам с просьбой, — продолжал он, слегка наклоняя голову, — Не удостоите ли вы нас честью и не посетите ли наше скромное жилище завтра? Без вашего опытного наставления, — он сделал паузу, — я боюсь, мои неловкие шаги обернутся сплошным промахом.

Он закончил, задержавшись в почтительном полупоклоне. Внутри же лихорадочно соображал: не перегнул ли? Не показался ли слащавым подхалимом вместо почтительного джентльмена? Одна фальшивая нота, один чрезмерно подобострастный взгляд — и весь тщательно выстроенный образ рассыпится, обнажив его настоящего — расчетливого выскочку, который готов на все, чтоб добиться хорошего впечатления.

Тишина, повисшая в воздухе после его слов, была невыносима. Люди вокруг ждали ее приговора. Вырази она хоть мимолетное недовольство Джозефом, они бы мигом покинули их, подобно тому, как вода в отлив отступает от берега.

Миссис Энслоу медленно опустила лорнет. Черепаховая оправа мягко щелкнула, складываясь на две половинки. Она слишком хорошо владела собой — ее лицо не выражало ничего. Только в уголках плотно сжатых, тонких, бескровных губ, чуть изогнувшихся в еле заметной улыбке, мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение кошки, которой почтительно поднесли отборную сметану. Этот несомненно богатый выскочка перед всем приходом признал ее власть и даже с почтением, какое редко встретишь у молодых людей, просил совета. Ее тщеславие было полностью удовлетворено.

В этот момент Джозеф понял, что выиграл, и приложил чудовищные усилия, чтоб скрыть это торжество.

— Мистер Эттвуд, — произнесла она, и ее голос, сухой и отчетливый, наконец нарушил напряженную тишину. — Вы проявляете разумную осмотрительность. Незнание местных устоев — порок, но признание этого незнания — уже начало исправления.

Она сделала едва заметную паузу, достаточную, чтобы все присутствующие смогли осознать смысл ее слов.

— Завтра, в пять, — изрекла она, не спрашивая, удобно ли это, а просто сообщая о своих планах. — Я терпеть не могу эти модные нынче поздние чаепития. Все должно совершаться в свой час.

Джозеф почувствовал, как по его спине пробегает волна странного облегчения.

— Мы будем безмерно благодарны и ожидаем вас с величайшим нетерпением, — ответил он, и его голос вновь обрел ту идеальную смесь почтительности и собственного достоинства, которую он так старательно вытачивал.

Он поймал себя на мысли, что даже сам начинает верить в эту роль почтительного ученика. Возможно, ему действительно есть, чему поучиться у этой старой, провинциальной перечницы. По крайней мере такой власти над людьми, как она, построенной не на деньгах или общественном положении, он явно не имел.

Миссис Энслоу в ответ лишь кивнула, коротко и резко, словно ставя точку в этом разговоре. На прощание она окинула Эттвудов своим внимательным, цепким взглядом. Он скользнул по голубому платью замершей Эмили, ее жемчужным серьгам, метнулся к булавке Джозефа. Чуть искривив губы в подобии улыбки, она развернулась и пошла к церкви, а толпа, будто повинуясь незримому сигналу, снова ожила, зашевелилась, загудела приглушенными голосами.

Что ж, ему есть, чем гордиться. Первое испытание пройдено, а до завтрашнего визита много времени. У них с Эмили есть время подготовиться.

Его жена, по-видимому, пришла к тем же выводам. Джозеф почувствовал, как ее рука в его слегка расслабилась. Она стала отвечать на приветствия знакомых, смущенно улыбнулась и даже попыталась вести себя оживленнее. Очевидно, для нее, хорошо знакомой с миссис Энслоу и прекрасно понимающей последствия ее отношения, эта сцена была даже более мучительной, чем для него. Сжав ее руку в ободряющем жесте, он повел ее к церкви.

— Пойдем, моя дорогая, — сказал он вслух, и его голос для посторонних ушей прозвучал нежно и ободряюще. — Нам следует занять наши места. Кажется, служба вот-вот начнется.

Он повел ее через толпу, которая теперь расступалась уже не со страхом, а с новым, жадным интересом. Шепотков стало даже больше. Джозеф улавливал обрывки: «…оказал такое почтение…», «…миссис Энслоу сама…», «…платье подобрано, вы заметили?..».

Они шли по дорожке, выложенной камнем, к открытым дубовым дверям церкви, за которыми ждала прохладная полутьма, запах воска и ладана, и ряды темных скамей. Уже у самого входа, он почувствовал, как Эмили споткнулась, и поддержал ее.

Он окинул ее быстрым взглядом, пытаясь понять причину несвойственной ей неловкости. Эмили побледнела, краски разом покинули ее лицо. И только слегка подкрашенные искусной рукой ее горничной черты не позволяли ей превратиться совсем уж в бледную тень.

Он проследил за ее взглядом.

Глава 4: На службе. (4)

В стороне, в прохладной тени древнего вяза, чуть в отдалении от пестрой, жаждущей зрелищ толпы, стоял мужчина. Высокий, прямой, худощавый, он казался высеченным из того же серого, невыразительного камня, что и церковная кладка. Ему на вид было лет тридцать пять — на пять больше, чем Джозефу, — и в его облике не было ни одной запоминающейся черты: ни ярких глаз, ни выразительных линий, ни отличительной осанки. Просто бесцветность, облаченная в безупречный, но неброский сюртук темно-синего цвета.

Он не пытался приблизиться, как другие. Он лишь наблюдал. Его взгляд, спокойный и недвижный, был прикован к ним — к Джозефу и Эмили.

И хотя с такого расстояния Джозеф не мог разглядеть выражения его лица, по спине его пробежал