Не нищая жена - Денни Смит

Видение было заманчивым. Почти невыносимо заманчивым.

Но он не двинулся с места.

Вместо этого он позволил себе легкий, почти смиренный наклон головы — признавая справедливость слов баронета, принимая комплимент, пропуская мимо ушей провокацию.

— Благодарю вас за комплимент в адрес моей жены, — произнес он жизнерадостно, звонко. Так, чтоб все вокруг слышали. — Я, разумеется, приложу все возможные и невозможные усилия, чтобы моя супруга и впредь выглядела не только прекрасно, но и чувствовала себя счастливой. Наша вынужденная разлука со всей очевидностью показала, как она мне дорога.

Он поднес руку Эмили к своим губам. Медленно, торжественно, не отрывая взгляда от глаз баронета.

Вокруг раздался дружный, едва сдерживаемый девичий вздох. Джозеф почти физически ощутил, как десятки женских сердец растаяли, как воск, из-за этого маленького представления, которое он позволил себе. На секунду он сам почувствовал себя героем тех сентиментальных романов, которые так любила Эмили и которые, очевидно, обожали все присутствующие здесь дамы.

Наконец сэр Альберт Ласселл снова склонился в поклоне. Его лицо вновь застыло безупречной, светской маской. Но Джозеф чувствовал: под этой маской кипит ад. И это чувство грело его, как глоток хорошего бренди в холодную ночь.

— Не смею задерживать вас далее. Богослужение, кажется, начинается. Прекрасного вам дня.

Он отступил на шаг, давая дорогу.

Джозеф, не оглядываясь, крепко прижал руку Эмили и повел ее вперед, мимо этого человека, в прохладный сумрак церковного притвора.

Если бы он обернулся, он увидел бы.

Как с лица баронета спадает вся его светскость. Исказившая его черты гримаса была не просто злобой или досадой. Это была чистая, первозданная, безудержная ненависть. Его пальцы, скрытые от чужих взглядов, сжались в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь, а ткань перчатки натянулась, грозя порваться по шву.

Это было лицо человека, который только что увидел, как у него на глазах рушится тщательно выстроенный план, предмет долгих, кропотливых, терпеливых усилий. Человека, который посвятил многие месяцы тому, чтобы завоевать доверие, привязанность, чтоб так неуклюже потерпеть неудачу на церковном дворе на глазах у всего прихода.

А еще он бы понял, что к этому человеку не стоит поворачиваться спиной.

Никогда.

Глава 4: На службе. (5)

Они вошли в тяжелый, густой и пропитанный ладаном сумрак церкви. Джозеф пропустил Эмили вперед и теперь следовал за ней, гадая, где их место на скамье.

В Лондоне он посещал службы лишь для того, чтобы не прослыть безбожником, и никогда не задумывался о подобных вещах. Здесь же, в этом каменном душном мешке, все было иначе: каждый прихожанин знал свое место, свое расстояние до алтаря, свое право сидеть ближе или дальше.

Эмили уверенно направилась вперед, к самой кафедре. Джозеф усмехнулся про себя.

Ну, конечно.

Отец ее мог пропивать остатки состояния, закладывать земли, водить дружбу с совершенно не подходящими людьми, которых Джозеф даже не удостоил бы своим вниманием, но титул и вереница знатных предков по-прежнему позволяли занимать место ближе к кафедре, будто в этом был хоть какой-то смысл.

Каждое воскресенье викарий взывал к его умеренности, терпению и прочим христианским добродетелям, и каждое воскресенье слова эти не находили совершенно никакого отклика в старом маркизе. По какой-то горькой иронии тот сидел ближе всех к Богу — и внимал Ему хуже всех.

По-видимому, подлинное благочестие измеряется не футами до амвона.

Сам он вел жизнь куда более добродетельную, чем половина этих родовитых бездельников. Он не играл в карты, не проматывал состояния на любовниц, не напивался до беспамятства в публичных местах. Да и не в публичных тоже.

Но кому какое дело до его добродетелей? Он был выскочка, нувориш, сассенах в Шотландии и плебей в Англии. Не женись он на дочери маркиза, не наследуй титул после смерти тестя, и его скамья стояла бы ближе к выходу. Хотя в этом был бы и свой плюс: там, наверное, не столь душно, как здесь.

В городе можно было позволить себе пренебречь воскресной службой. Но, что подходит для столицы, совсем не годится для провинции. Он здесь единственно, чтобы поддержать репутацию доброго прихожанина.

В деревне каждый шаг, каждое слово будут обсуждать кумушки под предводительство миссис Энслоу. И если он хочет, чтобы его перестали считать чужаком, он будет каждое воскресенье в любую погоду приезжать на службу, сидеть на этой самой скамье, в этом первом ряду, дышат ладаном, терпеливо сносить холод или духоту и внимать проповеди.

Эмили остановилась у скамьи, обитой темно-бордовым бархатом, и скользнула на свое место. Джозеф сел рядом.

Он смотрел прямо перед собой, на алтарь, на мерцающие огоньки свечей. Не молился, просто ждал. Предстоящая служба вызывала скорей скуку и ощущение потерянного времени.

Рядом застыв, сидела его жена. Ее пальцы нервно теребили край молитвенника — загибая и расправляя уголок страницы.

Наконец, служба началась.

Викарий взобрался на кафедру с той тяжеловесной, размеренной грацией, что свойственна очень упитанным и очень довольным жизнью существам, которые всецело понимают и принимают свое место в этом мире. Джозеф цинично поймал себя на мысли, что глядя на викария, он невольно сравнивает его с сытым, откормленным голубем. Тот же округлый силуэт, та же важная переваливающаяся походка, тот же наклон головы, будто вот-вот начнет клевать рассыпанное зерно.

Он приготовился уже услышать птичье курлыканье вместо человеческой речи, как тот, наконец, заговорил. К его изумлению он обладал на удивление сильным, мощным голосом, выработанным за годы службы, и Джозеф вдруг понял, что хоть проповедь его и наивна, а говорил он о терпении, всепрощении и любви — о тех вещах, которые Джозеф считал или бесполезными, или лицемерными, — но не лишена выразительности.

Возможно, воскресная служба будет не такой уж и пыткой, как ему представлялось в начале. Она, разумеется, не сделает его верующим, но может дать умиротворение, которого ему так не хватает.

Несколько спокойных часов, когда можно просто сидеть рядом с женой и смотреть, как солнечный свет играет на ее силуэте синими, красными, зелеными бликами, подсвечивая стекла витража.

Хотя, нет. Спокойствия он достигнет только в том случае, когда их с Эмили спины перестанет буравить взглядом некий баронет.

Джозеф кожей чувствовал этот взгляд. Сэр Альберт Ласселл сидел где-то позади, через несколько скамей, и Джозеф готов был поклясться, что этот человек даже не смотрит в сторону викария, не говоря уже о том, чтобы слушать его. Его глаза должно быть прикованы к ним, в особенности к Эмили. Он смотрит на то