Не нищая жена - Денни Смит

все эмоции. Только в глубине мелькнуло что-то на долю секунды. Что-то темное и опасное. Это длилось мгновение, и она тут же убедила себя, что ей показалось. Сэр Альберт не может быть таким. Он слишком добр и благороден, чтоб быть способным на неподобающее поведение.

— Вы отказываете мне даже в этой малости? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на холод.

— Я не отказываю, — поспешно ответила она в попытке оправдаться, испугавшись этого незнакомого прежде тона, — Но я не могу сейчас. Сначала я должна поговорить с мужем.

Он молчал долго, очень долго. Его лицо было непроницаемым.

— Хорошо, — наконец с прохладой, которой раньше никогда не было, произнес он, — Я пойму. Я подожду. Но помните, Эмили. С каждым днем ваш муж приобретает над вами все большую власть. Вы уже сейчас не в силах отказаться от его общества и противостоять его воле. Со временем вы станете его слугой, его рабыней. И когда это случится, вы вспомните этот день. И пожалеете, что не послушали меня.

Он убрал записку во внутренний карман сюртука, кинул на нее прощальный, полный разочарования взгляд, от которого у Эмили перехватило дыхание, склонил голову в учтивом поклоне, отступил на шаг и пошел прочь.

Он не обернулся.

Эмили осталась одна у каменной ограды, глядя на розовый куст, но, не видя его. Она хотела разрыдаться, но не могла себе этого позволить.

Глава 4: На службе. (7)

Джозеф видел все.

Викарий говорил и говорил — о школах для бедных, о пожертвованиях на ремонт крыши, о приюте для сирот, о необходимости новой кровли для богадельни, о еще каких-то вещах, названия которых Джозеф уже не различал. В своей речи мистер Дав особо подчеркивал, что маркизы Крэмби, как наиболее знатное и уважаемое семейство в округе, всегда интересовались делами прихода, щедро жертвуя на благотворительность и подавая пример остальным.

В этот момент Джозеф чуть не взорвался.

Он с огромным трудом подавил рвущийся наружу смешок, вспоминая своего тестя. Старый маркиз мог пожертвовать разве что на бутылку дешевого джина для своих собутыльников, да и то лишь в том случае, если ему самому перепадало от щедрот более удачливых дружков. Ни о каких школах, приютах и богадельнях он в жизни не думал. Вслух, разумеется, Джозеф этого не произнес — только кривая усмешка на долю секунды дернула уголок рта, тут же погашенная усилием воли.

В сущности, мистер Дав говорил о делах благородных. Многие из них были не чужды самому Джозефу. О школе для мальчиков из бедных семей он и сам задумывался еще в Лондоне, а теперь, обживаясь в Кенте, намеревался чуть позже перекроить приход по своему вкусу. Но то, с каким напором и, главное, с каким искусством викарий просил у него денег, изумило даже его, видавшего виды дельца.

Пожалуй, не избери мистер Дав путь служения Богу, которому он отдавался с такой же страстью, с какой другие отдаются своим порокам, он смог бы сделать блестящую карьеру на финансовом поприще. В Сити такие люди ценились на вес золота.

Несколько раз Джозеф порывался прекратить этот поток красноречия и уйти к жене, но всякий раз викарий находил новый довод, новую улыбку, новый наклон головы, чтобы удержать его внимание. По-видимому, обнаружив в лице мистера Эттвуда благодарного, а главное — платежеспособного — прихожанина мистер Дав спешил заручиться поддержкой всех своих проектов сразу, коих было, как выяснилось, не мало.

Из всего потока красноречия Джозеф, почти не слушавший своего собеседника, вычленял только отдельные куски: «…крыша протекает уже третью зиму…», «…дети спят на соломе, мистер Эттвуд, на простой соломе. Сердце разрывается, глядя на…», «…отец нынешнего маркиза Крэмби, царствие ему небесное, всегда откликался…». Отдельные слова не складывались в общую картину, да и не могли — мысли Джозефа были заняты совсем другим.

Будь на месте викария любой из его подчиненных в Сити или на шахтах, он уже давно отчитал бы его и просто послал бы подальше, не тратя времени. Но здесь поступить привычным образом было нельзя. Перед ним стоял не клерк и не наемный рабочий, а духовный пастырь всего прихода, человек, чье слово имело вес в обществе, где Джозефу еще предстояло закрепиться. Обидеть викария значило настроить против себя половину Кента. И Эмили первая же выговорит ему за неучтивость.

А потому все, что ему оставалось — это механически кивать, поддакивать, обещать подумать, прислать управляющего, обсудить на следующей неделе — и сходить с ума от беспокойства за жену, одновременно наблюдая краем глаза, как этот бесцветный хлыщ в темно-синем сюртуке о чем-то говорит с ней у розовых кустов.

Сначала все было безобидно. Эмили стояла, склонив голову к цветам, Ласселл приблизился.

«Ну, приблизился, ничего страшного, они знакомы, имеют право на разговор». — уговаривал он себя.

Со стороны даже казалось, что они обсуждают церковный сад: Эмили рассматривала цветы, голова хлыща чуть склонилась к ней. Он ее внимательно слушал. Джозеф сжал зубы и продолжил кивать викарию, краем глаза следя за происходящим.

Потом Ласселл шагнул ближе.

«Слишком близко, черт бы его побрал». — подумал Джозеф, сжимая кулаки.

Он уже не слушал викария. Он видел только их двоих — жену и этого человека. Видел, как она отшатнулась, как отдернула руку, словно обожглась. Видел, как он что-то говорит ей, наклоняясь все ближе, как будто не замечая, что его общество тяготит ее.

В этот момент Джозеф готов был кинуться к нему.

Не подойти. Не вмешаться. А именно кинуться. Схватить за грудь, отшвырнуть от жены, врезать по этой безупречной, холеной физиономии с наслаждением с такой силой, чтобы брызнула кровь. Повалить на землю, извалять в пыли и ударить несколько раз ногой по ребрам, услышать их треск. Аристократы так не делают, тем веселее было бы наблюдать, как вытянется самодовольная рожа этого мерзавца. Его кулаки снова сжались, а на губах появилась тень улыбки — уж слишком заманчиво было представленное им зрелище.

Он думал, что покончил с уличными привычками, едва перебравшись в свой Лондонский особняк и наняв гувернера, но, видимо, ошибался. Его происхождение всегда будет накладывать отпечаток на мысли и поведение. И сейчас он не видел в том ничего плохого.

Но худшее было впереди.

Ласселл оглянулся. Это был не случайный взгляд через плечо, не рассеянное скольжение глаз по толпе. Он искал Джозефа. На мгновение их взгляды встретились. В его взгляде не было ничего, кроме торжества. Темная тень, как рябь на воде, снова пробежала по лицу баронета,