Не нищая жена - Денни Смит

Убедившись, что Джозеф все видит, он повернулся к Эмили и протянул ей что-то, зажатое между пальцев. Белый клочок бумаги мелькнул на солнце и исчез в тени, переданный с той неуловимой ловкостью, с какой уличные фокусники достают пени из уха пенни, а карманники обкрадывают зрителей.

Нужно было обладать по-настоящему острым зрением и, что важнее, быть готовым к любой гнусности, чтобы заметить это движение со стороны. Большинство присутствующих смотрели в другую сторону, увлеченные разговорами. Викарий продолжал вещать что-то о милосердии.

Но Джозеф заметил.

Ему показалось, что кто-то наотмашь ударил его в грудь — одним молниеносным ударом, выбившим из легких разом весь воздух. Мир на мгновение потемнел, поплыл, теряя очертания. Джозеф резко побледнел так, что даже загар, въевшийся в кожу за месяцы в Шотландии, не смог скрыть этой мертвенной бледности. Он покачнулся, панически схватился за трость, и лишь титаническим усилием воли заставил себя устоять на ногах, а не свалиться на землю на радость всей этой толпе.

Но даже его знаменитого самообладания, отточенного годами борьбы в Сити, где любая слабость грозила потерей состояния, и выживания в трущобах, где от силы духа зависела жизнь, не хватило, чтобы скрыть чувства. Кровь отхлынула от лица так стремительно, что любой, кто взглянул бы на него сейчас, понял бы: с этим человеком только что случилось нечто ужасное.

— Мистер Эттвуд? — донесся до него откуда-то издалека обеспокоенный голос викария. Голос плыл, искажался, словно доносился издалека. — Вам дурно? Вы так побледнели... Может, присядете? Позвать кого-нибудь?

Джозеф не слушал его. Он вообще не слышал ни слова. Сил хватало лишь на то, чтобы стоять на ногах. Да смотреть на эту сцену, разворачивающуюся в нескольких десятках ярдов от него, как в замедленном кошмаре.

Она, конечно же, возьмет записку.

Конечно.

Почему она должна поступить иначе?

Она возьмет. Спрячет в рукав своего голубого платья. А потом, когда останется одна, прочтет. И каждое слово, написанное этим человеком, будет отравлять их отношения.

Чудес не бывает. Ему ли не знать об этом?

Он хотел закричать. Хотел броситься туда, вырвать эту бумагу из ее рук, разорвать в клочья, швырнуть в лицо Ласселлу. Хотел сделать хоть что-то, лишь бы остановить это.

Но ноги не слушались. Тело превратилось в камень. Он стоял, вцепившись в трость, как будто от этого зависела его жизнь, и смотрел, как рушится все, что он пытался построить.

Он вдруг осознал: все было напрасно. Зря он мчался сюда из Шотландии, забыв обо всем. Зря был терпелив. Зря они приехали на эту службу.

Эмили не взяла записку.

Она стояла, прижав руку к груди, и отрицательно качала головой. Ленты на шляпке развивались на ветру.

Ласселл замер. Даже на таком расстоянии, сквозь пеструю толпу, Джозеф видел, как напряглась его спина. Как неестественно выпрямились плечи — будто он получил удар, которого не ожидал, и теперь изо всех сил пытается понять, что делать дальше. Рука с зажатой бумагой застыла в воздухе на мгновение, прежде чем медленно, очень медленно опуститься.

Она отказалась.

Воздух, которого не было в легких все эти бесконечные минуты, вдруг хлынул внутрь — со свистом, с шумом, обжигая горло. Джозеф закашлялся, хватая ртом спасительный кислород, и лишь тогда понял, что все это время не дышал.

— Мистер Дав, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — я ценю вашу заботу о приходе. Пришлите мне письменный список всех нужд с подробной сметой. Если нужна помощь, мой управляющий поможет ее составить. А сейчас, прошу меня извинить — моя жена ждет.

Речь прозвучала сухо и даже грубо, но теперь ему было все равно. Мистер Дав открыл рот, собираясь что-то сказать, но Джозеф уже не смотрел на него. Если викарию захочется оскорбиться, он оскорбится. Если захочет разнести по всему приходу весть о грубости мистера Эттвуда — что ж, пусть. Плевать. Сейчас это не имело ровным счетом никакого значения.

Сейчас важно было только одно: Эмили стояла у розового куста в компании отъявленного мерзавца и никак не могла избавиться от его общества. Для нее сегодня выпало слишком много испытаний.

К тому же он больше не собирался никогда позволить подобному случиться вновь. Больше они никогда не останутся вдвоем. Даже на виду у половины Кента, даже под наблюдением сотни чужих глаз.

Он недооценил этого человека. Следовало понять это еще вчера, когда двое из трех его адресатов в Лондоне не смогли сообщить об этом человеке ничего вразумительного. Тогда он подумал, что Ласселл — личность незначительная. Теперь знал — ему есть, что скрывать.

Джозеф уже шел по направлению к ним, когда баронет, почувствовав что-то, снова обернулся. Его взгляд, в котором на миг промелькнула растерянность и неверие в происходящее, снова исказила ненависть. В эту минуту он был похож на матерого хищника, которого лишили добычи в самый последний момент.

Он медленно спрятал записку во внутренний карман сюртука, затем что-то пробормотал его жене, и удалился. Он держался безупречно. Ни намека на ту злобу, что Джозеф прочитал еще несколько секунд в его взгляде. Со стороны он выглядел как светский человек, закончивший беседу и откланявшийся. Но Джозеф видел, как сжаты его кулаки, скрытые от посторонних глаз. Видел, как на его лице мелькнули сначала изумление, а потом злоба. Видел то, что другие не замечали.

Все только начиналось.

Глава 4: На службе. (8)

Карета тронулась, мягко покачиваясь на ухабах проселочной дороги. Эмили молчала, отвернувшись к окну, как только села в экипаж, и, казалось, рассматривала пейзаж, но Джозефу почему-то казалось, что ее глаза, обращенные к окну, не видят проплывающих мимо полей.

Джозеф сел напротив, давая жене время прийти в себя. Он не знал, что такого сказал ей сэр Альберт, и не собирался выпытывать — по крайней мере, сейчас, — но по тому, как дрожали ее пальцы, покоившиеся на коленях, было очевидно: этот человек умел быть убедительным.

— Я знаю, что ты все видел, — внезапно проговорила она, так и не повернувшись к мужу.

Голос звучал глухо, безжизненно, словно принадлежал кому-то уставшему до предела.

— Да, — мягко сказал Джозеф, не желая отпираться, — Я действительно все видел.

Эмили резко повернулась к нему. В ее глазах плескалась боль и возмущение — так смотрят на человека, застигнутого за подглядыванием, хотя разговор между ними происходил на виду у половины Кента, под солнцем, среди десятков людей.

Неожиданно ему захотелось встряхнуть ее, высказать