Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

Она стоит на защите своих границ даже сейчас, бледная как бумага и вымотанная до предела. Именно это упрямство заставляет меня наклониться к ней вопреки всему.

– Не надо, – выдыхает она почти беззвучно.

– Надо, – отвечаю я так же тихо, не терпя возражений.

Осторожно, без напора, касаюсь ладонью её плеча. А потом всё-таки сгребаю её в охапку. Прижимаю к себе эту упрямую, выносливую до идиотизма женщину, которая на своих двоих вытащила и моего пацана, и себя, а теперь лежит тут и до последнего делает вид, будто у неё всё под контролем.

Сначала Варя замирает. А после вдруг сдается. Выдыхает едва слышно, мне куда-то в шею. И от этого короткого, рваного выдоха у меня внутри окончательно всё перещелкивает. Как будто предохранители выбило. Хрен я её теперь куда отпущу и кому отдам.

– Я скоро вернусь, – произношу жестко, ей прямо в висок. – И ты вернись. Слышишь меня?

Она молчит. Ни «да», ни «нет».

Только пальцы на долю секунды судорожно сжимают край моего рукава, сминают ткань, будто ищут опору. И это короткое движение говорит мне больше, чем любые клятвы.

Мы уходим через минуту. Дольше нельзя. Ни пацану это видеть не стоит, ни ей сейчас лишние эмоции не на пользу.

Дорога домой давит тишиной. Даже Лёва, который обычно не затыкается, сейчас сидит притихший. Смотрит в окно и только изредка подает голос.

– Пап, а мама... она не боится?

Я смотрю на него в зеркало заднего вида.

– Боится, наверное, – отвечаю как есть. – Но она у нас кремень. Справится. Всё будет нормально.

– Обещаешь?

Вот они, эти детские клятвы на крови. Маленький вопрос, от которого у меня, здорового мужика, внутри всё леденеет. Потому что я сам ни черта не знаю. Потому что мне до одури, до тошноты страшно представить это «если вдруг нет». Но Лёвке мой страх не нужен.

– Обещаю, – рублю коротко.

Он серьезно кивает, вроде как доволен моим ответом, и снова уходит в свои мысли. А я давлю на газ, чувствуя, как под кожей зудит этот чертов осадок от истории со Светой.

Злость берет. На себя в первую очередь. Надо было раньше всё зачистить. Объяснить доходчивее, чтобы у этой женщины даже мысли не возникло всплывать на горизонте. Тем более сегодня. Но «надо было» — это всегда задним умом у нас...

Въезжаем на нашу улицу. Паркуюсь у ворот и выйдя из машины начинаю отстегивать Лёву. И тут из темноты прилетает:

– Гордей Владимирович!

Голос знакомый, с хрипотцой. Оборачиваюсь, прищурившись. Кто там еще решил добавить перца в этот и без того паршивый вечер?

- 45 -

Медленно оборачиваюсь, уже заранее сжав зубы. Жду очередную порцию проблем, но то, что вижу, выбивает воздух из легких похлеще прямого в корпус.

Егор.

Стоит в паре шагов от капота. Плечи расправлены, рюкзак небрежно висит на одном ремне, на нем поношенная «цифра».

Под мертвенным светом фонаря его лицо кажется другим. Постарел? Нет, это не то слово.

Его как будто за эти годы через промышленную мясорубку протащило, переломало и заново собрало, только уже по другой схеме.

Внешне плюс десятка, не меньше. Через всю бровь тянется уродливый, рваный шрам, уходит вниз. От этой отметины взгляд стал еще тяжелее и жестче.

Но глаза… Глаза всё те же. Только теперь в них столько свинца осело, что кажется, заглянешь поглубже и сам ко дну пойдешь. В них теперь столько всего набито, чего в нормальной мирной жизни и за сто лет не увидишь. И это уже обратно не вытряхнешь.

У меня на секунду всё внутри встает колом.

– Егор… – выдыхаю, и голос подводит, садится к чертям собачьим. – Егор, твою мать…

Он кривит угол рта в своей этой привычной усмешке, почти как раньше, до всего этого ада.

– Живой, как видите, Гордей Владимирович.

И вот это его чертово уважительное «вы», которое он в себе так и не вытравил, даже пройдя через пекло, бьет под дых. Потому что живой и стоит на своих двоих и смотрит в упор.

Я уже не соображаю, правильно это или нет. Просто шагаю к нему и в следующую секунду сгребаю в охапку.

Крепко. По-мужски. Так, чтобы ребра затрещали, чтобы точно убедиться, что живой. Хлопаю его ладонью по плечу. Он отвечает и в груди поднимается такой замес из мужской радости и какого-то дикого, почти отцовского облегчения, что в глазах на миг темнеет.

Этот пацан для меня всегда был кем-то большим, чем просто подчиненный или очередной надежный кадр. Он был свой. Насквозь свой.

И ведь я его уже похоронил. Без дураков. Вычеркнул из списков живых, стиснул зубы и привык к мысли, что его больше нет.

А теперь вот он стоит у моего дома, светит рваным шрамом и дышит мне в плечо. Живой. Вернулся.

Лёвка в машине притих, замер, глядя на нас через стекло, а я стою, держу Егора за плечи и понимаю, что вечер перестал быть просто паршивым. Он стал каким-то запредельно важным.

– Где ж тебя носило, партизан? – спрашиваю, отстраняясь и всё еще не веря своим глазам. – Где тебя черти так долго жарили?

Делаем шаг назад, разрываем этот медвежий захват, и я в упор, почти зло, прохожусь по нему взглядом. Сверху донизу. Жадно, как будто пытаюсь нащупать подвох, убедиться, что он не рассыплется сейчас миражом под этим паршивым фонарным светом.

– На тебе лица нет, Егор, – вылетает само собой.

– Есть, – хмыкает он, и в глазах мелькает знакомый бесовской огонек. – Просто обновленная версия. Тюнинг, так сказать.

И в этом весь он. Весь Егор, до последней капли. Стоит перед тобой развалина после форменного ада, а шутит сухо, лениво, будто мы вчера в баре разошлись.

Потому что мы оба знаем правила: если сейчас не зубоскалить, придется начать говорить по-душам. Вскрывать эти нарывы, вываливать правду. А до такого мужской разговор дозревает долго. Сначала надо просто привыкнуть, что человек рядом снова дышит тем же воздухом, что и ты.

Я хлопаю его по плечу.

– Тюнинг у тебя хреновый, мастер подкачал, – ворчу я, чувствуя, как внутри понемногу отпускает эта дикая, звенящая пустота. – Но главное, что движок работает.

Лёва тем временем тихо вытек из машины. Стоит рядом, плечом к моему бедру