Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

– Я его никуда не дену, – обрубаю я, не давая ей договорить. Голос звучит жестче, чем хотелось бы. – Обо мне не думай. Вообще забудь, что я существую как проблема. Твоя единственная задача выздороветь и вернуться к нам. Всё остальное я беру на себя. Слышишь?

Она смотрит на нас так, будто пытается запечатлеть в памяти каждую деталь, каждое движение. Словно этот кадр, где мы с Лёвой стоим плечом к плечу, может стать последним.

От этой немой мольбы или прощания в её глазах внутри всё сворачивается в тугой узел, и мне хочется материться в голос, чтобы просто перебить эту лютую беспомощность.

– Я сейчас найду врача, – бросаю глухо, не выдерживая этого взгляда, и выхожу в коридор.

Врача нахожу почти сразу. Сухой, подтянутый мужик лет пятидесяти. Такие не тратят время на лишние слова, и именно эта его профессиональная жесткость внушает мне больше доверия, чем любые сладкие речи и расшаркивания.

– Доктор, – рублю я сплеча, отбрасывая все вежливые вступления, – мне не нужны утешения. Мне нужно, чтобы она была жива. Любые суммы, любые дефицитные препараты, перевод в частную клинику или отдельный пост, просто назовите цену.

Он спокойно поднимает ладонь, гася мой порыв одним коротким жестом.

– Операция проходит по ОМС, – отвечает он ровно, без тени раздражения на мой напор. – В этом плане переживать не о чем. Особых условий или платных палат у нас не предусмотрено, будет сделано всё, что диктуют медицинские показания.

Сканирует меня своим внимательным взглядом и будто считав мой настрой разнести это здание, если что-то пойдет не так, добавляет чуть мягче:

– Ситуация серьезная, но рабочая. Случай не уникальный и далеко не безнадежный. Паниковать раньше времени, последнее дело.

Я коротко киваю, хотя внутри всё клокочет от желания схватить его за лацканы халата и вытрясти внятные цифры: каков реальный процент риска, что скрывается за этим обтекаемым «рабочая» и какого черта она выглядит такой прозрачной.

Но вовремя останавливаю себя, понимая, что это уже не поиск информации, а моя собственная, загнанная поглубже истерика, которую я тщетно пытаюсь замаскировать под деловой подход.

В палату возвращаюсь как раз в тот момент, когда Лёва, ерзая на краю стула от избытка чувств, сдает меня со всеми потрохами.

– И потом мы пиццу ели! – сияет он так, будто совершил кругосветку. – А еще… – продолжает тараторить, – к нему тетя приходила!

Я застываю в дверном проеме, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

Твою мать, сынок, ну за что ты так со мной?

Варя медленно, пугающе медленно поднимает на меня глаза, и в этом затуманенном болезнью взгляде вдруг вспыхивает та самая, знакомая мне искра, от которой обычно хочется провалиться сквозь землю.

Я стою под этим прицелом и уже заранее понимаю, что следующие несколько минут моей жизни будут особенно «прекрасными».

Несмотря на всю её слабость, бледность и грядущую операцию, женская ревность — это инстинкт, который, кажется, выживает даже в эпицентре ядерного взрыва.

И сейчас мне придется каким-то чудом доказать этой измученной женщине, что никакие «тети» не стоят и мизинца её левой руки, пока она сверлит меня взглядом, в котором четко читается: «Ну давай, Рыков, сочиняй, я слушаю».

- 44 -

Стою в дверях палаты и впервые за весь этот день чувствую себя по-настоящему глупо.

До идиотизма. Потому что есть в жизни моменты, которые не разрулишь никаким логическим доводом или суровым мужским «просто верь мне».

Особенно когда перед тобой женщина, чей мир сейчас сузился до размеров операционного стола, а твой собственный сын, сияя как начищенный пятак, выкладывает ей новости про какую-то «тетю», заглянувшую к папе.

В голове лихорадочно прокручиваются варианты объяснений, но все они звучат как жалкий лепет провинившегося пацана.

Как ей сейчас сказать, что все эти «тети» — это просто шум, фоновый мусор, который не имеет значения? Как доказать, что в моей черепной коробке сейчас нет места ни для кого, кроме неё и этого маленького болтуна на стуле?

Твою мать.

Для Левы эта «тётя» — просто еще один мелькнувший кадр из калейдоскопа событий. Одна деталь из длинного списка открытий о жизни, в которую он только что вошел.

А вот Варя... Варя смотрит на меня слишком спокойно. И вот это спокойствие мне совершенно не нравится.

– Не смотри так, – произношу тихо. – Всё не так, как звучит.

Она чуть приподнимает брови.

– Мне всё равно, – чеканит сухо.

Врёт.

Я слишком хорошо это вижу. Эту её дежурную фразу «мне всё равно» женщины вбрасывают именно тогда, когда их по-настоящему задело.

Любой дурак на моем месте выдохнул бы: «Ну и ладно, проехали». Но если ты хоть раз смотрел женщине в глаза не только ради того, чтобы затащить в постель, ты понимаешь: ни черта не проехали.

Но сейчас не то место. И не то время, чтобы выяснять отношения. Трясти её за плечи, доказывать свою невиновность, раскладывать по полкам всю эту муть со Светой, с моими прошлыми косяками.

Единственное, что я сейчас обязан сделать как мужик — это не наваливать сверху еще больше ей проблем и переживаний.

– Но я всё равно хочу, чтобы ты знала, – отрезаю коротко. – Это была Света. Дальше порога она не прошла. И больше никогда в мой дом не войдёт. Всё в прошлом.

Варя только едва заметно ведёт плечом, никак это не комментируя.

Не поверила. Хотя чего я ожидал? Подорванное доверие мгновенно не лечится.

Есть вещи, которые нельзя просто легко забыть и простить. И всё, что я могу, это обозначить позицию и потом подтверждать её делом. Изо дня в день. Пока она сама не решит, что верит мне. Ну или... Пока окончательно не пошлет куда подальше.

Лёва тем временем крепче прижимается к Варе сбоку.

– Мам, я завтра ещё приду, – обещает он ей.

– Хорошо, солнце, – шепчет она, зарываясь пальцами в волосы сына. – Я буду ждать.

Он обнимает её всем своим маленьким телом, искренне уверенный, что от его любви ей точно станет легче. Я стою рядом, глядя на эту сцену, и чувствую, как внутри всё протестует против ухода.

Но надо.

Подхожу к ее кровати, и Варя мгновенно напрягается, в