Осколки вечности в Академии Судьбы - Елена Княжина

class="p1">— Перед тем как что? — выдохнула, приподнимаясь на дрожащем локте. — Перед тем как снова отберете у меня память? Не надейтесь. Я за нее еще поборюсь.

Бравада моя вышла жалкой. Голос дребезжал, как серебряная ложка в граненом стакане.

Я подгребла ноги под плед, заметив, что они слишком близко к ограде. Буквально касаются пятками корней. Но Эрик не пытался дотронуться. Хотел бы — давно просунул руку и ухватил за щиколотку.

— Почему вы меня не разбудили? — допытывалась я шепотом.

— Не был уверен, что вы захотите меня увидеть, — помолчав, изрек упырь.

Он был разлохмачен и помят не меньше моего. То ли прорывался сюда через узкие пыльные норы, подходящие лишь для слуховых корней. То ли на пару горных троллей по пути нарвался.

— Вам стоило уточнить этот момент… прежде чем опять принять решение за двоих, — строго просипела я и все-таки высунула ножку наружу.

Все мое тело тянулось туда, к решетке, но что-то неведомое повисло между нами стеной. Не позволяло броситься друг к другу.

— Вы улыбались, ягодка, когда спали. Как можно разбудить? — сокрушенно выдохнул он. — Вам снилось что-то приятное?

— Там, во сне… мы летали, — призналась ему еле слышно. — Ветер ласкал кожу, и вы на лету целовали мои мурашки. Мы смотрели на звезды, исследовали горы и купались в высокой траве. Я замерзла, и вы надели на меня черную рубашку. А потом искали в одеяле… Но, наверное, это было уже в другой день. В голове все перепуталось после вмешательства Анны Николаевны.

— Вы вспомнили? — глаза с той стороны напряглись, заблестели. — Ох, Судьба… Зачем? Я ведь велел забыть. Я…

Болезненно морщась, он отвернулся и несколько раз стукнулся затылком о столб. Простонал что-то ругательное, в высшей степени обреченное.

— Вы чудовище. Вы… самое настоящее чудовище, — сообщила ему шершаво. — Вы заставили меня забыть о смерти отца… который жив. А потом — о вашей любви. И о моей. Вы… монстр!

— Знаю, Вероника.

Он присел, просунул руку в щель и осторожно коснулся пальцами края сорочки. Выдохнул рвано, точно его молнией ударило.

— Вы не можете это открыть? — с печальным вздохом догадалась я.

Подползла ближе, случайно коснулась его пальца ногой. Горячая рука тут же сжалась на щиколотке, погладила кожу.

— Могу. А вы хотите, чтобы я вошел?

Видимо, тот вариант, где выхожу я, не предполагался. Но я была не в том состоянии, чтобы тратить время на расспросы.

Я быстро покивала. Я могу совершить сотню, тысячу ошибок… Любых, других, но не эту.

Несколькими точными пассами Эрик разбил охранную сеть в щепки, с силой сдвинул неподатливый корень и протиснулся в мою клеть. Рухнул на пол рядом с матрасом и быстро, пока я не передумала, втащил меня к себе на колени.

— Я потом отпущу, — горячо пообещал он, удерживая до того сильно, что слабо верилось.

— Вы это уже говорили. И мне… мне не понравилось быть отпущенной.

Перед глазами все плыло: перемещение вышло слишком стремительным. Аж тошнота подкатила… Но это дело привычное. Где там мое ведерко?

— Пей, Вероника, — мои губы заткнуло окровавленной ладонью, и я возмущенно замычала. При всей пакостности местной кухни, до этого меня кормили вкуснее. — Не спорь, тебе сейчас нужно. Ты так ослабла…

Я послушно сделала несколько глотков и увернулась. Еще не настолько озверела в клетке, чтобы с причмокиванием кровь лакать. Хотя что-то внутри меня благостно заурчало.

— Тебе придется побыть здесь еще немного, — прохрипел Эрик, стискивая окровавленными пальцами мои плечи. Судорожно разгладил ткань сорочки по спине, пересчитал позвонки до самой поясницы. — До утра. К полудню вы все будете на свободе. Ты, Эвер, Софи… Все.

— Как?

— Будете, — заверил хрипло. — Я отдам все, чтобы так случилось. Просто доверься.

От него пахло пылью и крепкой настойкой, копотью и дымом. Но глаза щипало не от едкой смеси ароматов. Никогда еще его близость не волновала так, как сейчас.

— Отец нас не выпустит, — прошептала обреченно. — Во-всяком случае, не в ближайшие месяцы. Ему не мы нужны, а…

Сглотнув, я замолкла. Как-то не так я представляла себе наш первый разговор, в котором я громко ору на Валенвайда и рассказываю о клыкастой капельке… К которой я была совершенно, совершенно не готова!

— Догадаться нетрудно, ягодка. Он хочет детей полукровок, — приглушенно пробормотал Эрик и будто невзначай уложил лапу мне на живот. Притих, зажмурился.

— Ты знаешь?

Я внезапно перепрыгнула на невозможное «ты», которое, казалось, существует исключительно в снах. Но губам оно было привычно.

И тело… тело тоже все помнило. Куда лучше головы.

— Да.

Ровный тон никак не вписывался в ту картину, которая мне воображалась раньше.

— Меня просветили, — добавил, чтобы я окончательно растерялась.

Судьба-богиня, кто?

Как будто новость о моей беременности печатали на первой полосе «Трибьюн», а я, пока торчала в индийской клетке, пропустила выпуск.

— Кто? — выдавила из себя.

— Так важно? Будем считать, что леди Анабель, давно почившая, — он шумно хмыкнул, раздувая мои волосы в стороны. — Впрочем, там целая очередь выстроилась из вестников… Арри был третьим. Или четвертым.

— И?

— И он пытался выклевать мне глаза… за оставленного птенца… или за подставленного птица… Я не особо разобрал за воплями Джильберты, — бурчал Валенвайд.

— Мое «и» было не про Аарона, — пропыхтела, ерзая на каменных коленях вампира.

— И… завтра ты будешь на свободе, Вероника, — угрюмо промычал Эрик, пряча сдавленный вой в моей макушке. — Нежным розам нужен солнечный свет. Тепло. Мягкая постель. И нормальная еда.

— У этой розы появились шипы… — призналась я, не то вздыхая, не то зевая.

— Они всегда были. Крошечные аккуратные иголочки, что намертво впиваются в сердце, — прошептал Эрик, разыскивая их под волосами. — Подросли? Славно. И еще подрастут. Красивые розы должны уметь защищаться от чудовищ.

Сон требовал меня к себе. Мышцы обмякли, тело расслабилось. То ли вампирская кровь тому причиной, то ли близость Валенвайда вселяла в меня покой. Я забыла, как злилась. Забыла, как возмущалась. Наверное, завтра утром все вспомнится четче, ярче… А пока…

За последние дни моя разбитая память собралась, точно витраж из пестрых осколков. Крошечные фрагменты соединились в полноценную картину. Важную, нужную: наш ребенок был зачат в любви. Да, без воли, да, без памяти… Но ненависти во мне не было, как и обиды.

В любви такой сильной, невыносимой, что больно делалось. И не мне одной.

Но я не спешила делиться с Эриком выводами. Просто сидела у него на руках, прижавшись к грязной, пыльной рубашке, заляпанной тролль знает чем, и каждую секунду напоминала себе: это не сон. Это реальность. Моя, его… Наша.

— Завтра снаружи будет чудесный день, — хрипел