Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

Я любуюсь ею. Не могу иначе. Каждая её чёрточка сейчас для меня — откровение

Волосы — темно-русые волосы, убраны в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились, падают на шею. Я хочу убрать их. Хочу провести пальцами по этой тонкой шее, где бьётся пульс. Там, где кольца Венеры, эти нежные линии на коже

Она нервно поправляет очки. Дважды. Сначала сдвигает их к переносице, потом поправляет дужку у виска

И в этот момент меня накрывает

Представляю, как сжимаю её тонкое и хрупкое запястье. Как прижимаю её к стене, чувствую тепло её тела через ткань платья. Как целую эту шею — медленно, от ключицы до мочки уха. Как кусаю эту мочку, чувствую солоноватый привкус её кожи, слышу её прерывистое дыхание

По телу пробегает мощная дрожь

Возбуждение поднимается из живота, растекается по груди, по плечам. Сердце начинает биться чаще. Пальцы немеют от желания коснуться её. Сжать. Притянуть к себе

Это не просто влечение. Это одержимость. Болезненная, дикая, неконтролируемая. Она заполняет каждую клетку моего тела, лишает разума, превращает меня в того бешеного пацана из школы, который не мог дышать рядом с ней

Сейчас опять крышу сорвёт…

Я сжимаю подлокотники кресла, чтобы не встать. Не подойти. Не сделать то, о чём мечтаю каждую ночь после первой нашей встречи в переговорной

— Ты сядь, для начала, — говорю я и понимаю, что голос звучит насмешливо и слишком высокомерно

Я планировал быть сегодня помягче. Честно. Но не выходит. Не получается

— Я постою, — отвечает она и скрещивает руки на груди плотнее

Она пытается от меня защититься. Отгородиться. И это… это умиляет меня до чёртиков. Она такая смешная в своей решимости не поддаваться и не бояться меня

— Я нашёл, где спряталась моя мать, — говорю я и откидываюсь на спинку кресла

— Жива? — Горошкина удивлённо моргает

— Жива, — киваю

Смотрю на неё. Жду реакции

— И… где? — её голос становится тише

— Монастырь святой Феодоры Александрийской. Двести километров, — вздыхаю я. — В какой-то Крапивне, у Тулы. Планирую туда поехать

Делаю паузу. Она смотрит на меня с подозрением. Ушки краснеют ещё сильнее

Ох, как бы я в эти ушки не только помурлыкал, но я бы эти ушки ещё бы и покусал, но нежно…

— И ты со мной, — добавляю я

— Что? — она округляет глаза

— Поедешь со мной

— Может, лучше с женой… — в её голосе слышу наигранное возмущение, под которым прячется смущение

— Даша в Питере задерживается, — не отвожу взгляда от её растерянного лица, — да и… не ладила она с моей мамой

Раздражаюсь на секунду, что она напоминает мне о жене, которая сейчас свои какие-то дела решает. Вот и пусть решает. Не до неё

И я бы был совсем непротив, если бы она не вернулась из Питера, но она вернётся. Проклятье! Не хочу о ней думать!

— А я твою маму не знаю! — Горошкина вскидывает подбородок

— Вот и узнаешь

— Но…

— Слушай, — я постукиваю пальцами по подлокотникам и честно говорю то, что думаю, — если я один поеду, то… ничего хорошего не выйдет. Понимаешь? Я разнесу весь монастырь, распугаю монашек и послушниц. И…

— Понимаю, — резко и торопливо перебивает она. — Я тебя поняла

Я замолкаю

Она смотрит на меня долго и пристально. Хмурится, взгляд темнеет. Затем резко отворачивается к окну. Тишина затягивается на несколько секунд

— Хорошо, поеду, — отвечает она

Я удивляюсь. Голос слишком тихий. Слишком тёплый. Я ждал, что она будет сопротивляться до конца. Что мне придётся опять прибегать к шантажу и угрозам. А она взяла и согласилась

— А что взамен попросишь? — осторожно спрашиваю я

— Ничего! — она охает и сердито смотрит на меня. — Поеду просто так! — повышает голос. — Потому что тебе надо поговорить с матерью! А ты же не сможешь!

— Поэтому ты мне нужна

Она поджимает губы. Раздувает ноздри. Пудра не справляется с ярким румянцем, который заливает щёки, шею, даже ключицы

— Хватит, Демьян, — выдыхает она

— Что хватит?

— Хватит говорить такие слова! — она делает несколько шагов к столу

Она упирается руками о край стола, нависает надо мной

— Давай обратно обзывайся, насмехайся и угрожай! — требует она

Я смотрю на неё снизу вверх на её лицо, раскрасневшееся, злое, красивое

Какая воинствующая. Не зря назвали Викторией. Она… побеждает меня, а я и не против

— Я же это не контролирую, — говорю я и встаю

Подаюсь в её сторону. Тоже упираюсь ладонями в стол. Теперь мы стоим друг напротив друга, разделённые только полированной поверхностью

— Ни сейчас, ни в школе, — добавляю тихо

Затем я делаю то, что тоже не могу проконтролировать

Поднимаю руку. Ловко, одним движением снимаю с её лица очки

Она теряется от такой наглости. Зрачки расширяются, рот приоткрывается, и она выдыхает громко, прерывисто

А у меня самого по всему телу пробегает мощная дрожь возбуждения. Будто я не очки снял, а трусики. Ошарашенно моргаю. Слишком уж ситуация вышла интимной и провокационной

Её лицо без очков… Боже. Большие глаза, растерянные, без защиты. Она щурится, пытаясь сфокусировать взгляд, и это делает её такой беззащитной. Такой неловкой. Такой открытой.

Пока я стою, ошарашенный собственной дерзостью, Горошкина приходит в себя. Быстро выхватывает очки из моих пальцев. Напяливает их обратно на нос движением резким и агрессивным

— Не смей так больше делать! — шипит, а после отворачивается

Но я успеваю уловить её прерывистое, частое дыхание. Как дрожат пальцы, поправляя дужки

— Но… — она распрямляет плечи, говорит нарочито спокойным голосом, — я тоже виновата. Я тебя провоцирую

Оглядывается через плечо

— Постараюсь успокоиться, — пауза, — и ты тоже успокойся. Мы взрослые люди, не школьники

— Кто бы мог подумать, — я одёргиваю лацканы пиджака и усмехаюсь, — что Горошкина будет мне приказывать

Она замирает. Ждёт

— Но ладно… — я медленно выдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках, тяжесть в штанах, бешеное сердцебиение, — давай попробуем

— Обещаешь, Соколов? — Горшкина Щурится

— Если ты будешь меня называть Соколовым, то точно ничего не получится, — я не могу сдержать улыбку

И я вдруг осознаю, что я сейчас флиртую

Я, чёрт возьми, флиртую! В моём-то возрасте и с моим скверным